Rambler's Top100

Георгий Скребицкий - "Лесной прадедушка" (часть 3)

ДЛИННОНОСЫЕ РЫБОЛОВЫ

    Хорошее занятие рыбная ловля! Иной раз хоть и ничего не поймаешь, зато посидишь на берегу, на солнышке да понаблюдаешь, что вокруг творится. Только одно условие: сидеть нужно тихо.
    Прошлым летом пошёл я на речку за окунями; рыба никак не клюёт. Стой, думаю, мы тебя перехитрим. Не хочешь на червяка браться, другую приманку предложим.
    Снял я свою соломенную шляпу и тут же на отмели наловил ею, как сачком, мальков. А вот хранить мне их не в чем — ведёрко-то я дома забыл. Не беда.
    Выкопал в песке у самой реки ямку, вода в неё сразу же набралась, и пустил туда рыбок. Отличный «аквариум» получился.
    Двух мальков вместо червей на крючки насадил. Попробуем: не будет ли окунь на эту насадку браться. Опять жду, и опять ничего не клюёт. Я даже слегка задремал под кустом.
    Вдруг вижу — летит над речкой зимородок. Птица такая; немножко побольше воробья. Очень красивая птица: брюшко оранжевое, спинка ярко-зелёная, а нос длиннющий, прямой, как палочка. Им зимородок без промаха мелких рыбёшек хватает.
    Подлетел зимородок к моим удочкам и уселся прямо на удилище. Меня и не замечает; сидит, в воду поглядывает.
    Потом кинулся вниз, да не в речку, а прямо в мой «аквариум», выхватил оттуда рыбёшку и опять на удилище сел. Проглотил, отряхнулся, второй раз туда же — нырь. Поймал другую рыбку, есть не стал, а улетел с нею куда-то.
    Эх, жалко, пусть бы ещё половил, уж очень он занятный. А мальки мне всё равно ни к чему, и на них окуни не берутся.
    Только я об этом подумал — гляжу, а мой длинноносый рыбак уж опять тут как тут, да не один, и второй следом за ним явился — птенец; ещё как следует летать не умеет.
    Уселись оба рядышком на удилище. Потом «старый рыбак» нырь в мой «аквариум», вытащил рыбку и к птенцу. Тот рот широко разинул: давай, мол, еду. А еду давать нетрудно, она тут же вот, рядом, только бери.
    Сунул старый зимородок птенцу в рот пару рыбёшек. Смотрю, и малыш тоже начал вниз поглядывать. Глядел, глядел да как бросится! Цоп клювом рыбку, взлетел на удилище, голову вверх запрокинул, с таким аппетитом свою первую добычу глотает.
    Теперь ему нечего ждать, когда его кто покормит, — сам научился рыбу ловить. Тут уж они вдвоём взялись за моих мальков, в один миг всех переловили.
    А я ни с чем остался, ни одного окуня не поймал. Не беда, я доволен: разве часто увидишь такую картинку?

    КУЙКА

    Лето прошлого года я провёл в Карелии. Приехав в Петрозаводск, я зашёл в охотничье общество, сказал, что я охотник-натуралист, и попросил посоветовать, куда бы поехать, чтобы познакомиться с природой этого края.
    Тут же на маленьком дружеском совете было решено, что лучше всего мне поехать в Заонежье, то есть на другую сторону Онежского озера.
    На следующий день я сел на пароход, переплыл озеро и поселился в небольшой деревушке Мальково на самом берегу.
    В этих местах озера всё сплошь покрыто мелкими облесёнными островками. Островков так много (больше сотни), что они получили у местных жителей общее название — Уйма.
    Трудно передать, какое чудесное зрелище представляют собой эти острова, в особенности когда плывёшь по озеру в тихую, ясную погоду. Над головой синеет безоблачное небо, а кругом такая же синяя, сверкающая гладь воды, и из неё тут и там поднимаются зелёные, покрытые лесом острова.
    Между островами извиваются протоки, то широкие, открытые, то узкие, поросшие тростником и камышами, — настоящий рай для уток, гагар и другой водоплавающей дичи.
    Невдалеке от нашей деревни, на одном из соседних островов, находилось селение Кижи — несколько домиков, разбросанных по берегу, пароходная пристань, а прямо над нею на высоком пригорке — старинная, рубленная из брёвен церковь о двадцати трёх куполах.
    Эта церковь — замечательный образец древнерусской архитектуры и бережно охраняется как памятник старины.
    Селение Кижи было видно прямо из моего окна, и я, сидя дома, часто любовался им.
    Но особенно красиво бывало по утрам, когда я ещё задолго до восхода солнца отправлялся на рыбалку.
    На прозрачном нежно-розовом фоне зари чётко вырисовывались контуры древнего храма и силуэты кряжистых северных домов.
    И как удивительно всё это гармонировало с огромными серыми камнями на берегу, прозрачной далью, старыми, поредевшими соснами, с плеском воды, криками гагар на озере, со всей картиной угрюмого дальнего севера...
    Стоя на берегу возле своего ботничка, я смотрел, как над озером, над островами, над всем этим суровым краем тихо занималась заря.
    Вот край неба разгорается всё ярче и ярче, на него уже больно смотреть, и вдруг словно поток огненной лавы выльется из-за горизонта, хлынет на озеро и зажжёт его вспышками голубых огней.
    Как раскалённые угли, светятся окна домов. Из-за лесистой Уймы медленно поднимается солнце.
    Я поспешно сажусь в ботник, черпаю вёслами прозрачную, как первые льдинки, воду и выплываю в озеро навстречу солнцу, навстречу новому, едва зародившемуся дню.

    Живя в Заонежье, я почти каждое утро выезжал в озеро на рыбалку и удил до тех пор, пока солнце не начинало сильно припекать. Тогда я возвращался домой.
    Но однажды я заехал дальше обыкновенного. Рыба в это утро бралась хорошо, и мне не хотелось возвращаться домой.
    Неподалёку от меня виднелся маленький, весь заросший деревьями островок. Из зелени ветвей выглядывал деревянный домик.
    «Подъеду к нему. Может, мне удастся купить молока и хлеба, — подумал я. — Поем, а потом ещё половлю». И, снявшись с якоря, направил свой ботник прямо к домику.
    Подплыв к островку, у самой воды я увидел пожилую женщину. Она полоскала бельё. Женщина приветливо поздоровалась со мной и охотно согласилась принести молока и хлеба.
    Не прошло и десяти минут, как она уже вернулась назад с крынкой молока и изрядной краюшкой хлеба. Но взять за всё это плату решительно отказалась.
    — Да что вы, за что же тут платить! — засмеялась она, разглядывая в ведёрке мой улов.
    На дне лодки у меня валялось несколько мёртвых рыбёшек.
    Я взял этих рыбёшек и выбросил в воду.
    — Жаль, что нашей Куйки нет, — сказала женщина, — она бы их сразу подобрала.
    — Какой Куйки? — переспросил я.
    — А вы разве не знаете? Вы не здешний?
    — Нет, я из Москвы.
    — Ах, вот что! Ну, тогда понятно, — кивнула она головой. — Куйкой в нашем крае гагару зовут. Видели, конечно, их много по озеру плавает.
    — Да, гагар я здесь много видел.
    — А вот у нас совсем ручная была, — сказала женщина, — тут около мостков всё время и находилась. Мы её ещё маленьким птенцом взяли, так и выросла среди людей и никого не боялась.
    Это меня очень заинтересовало. Я в своей жизни видел немало ручных птиц — скворцов, сорок, галок, ястребов... Но ручных гагар никогда не видел да и не слыхал об этом.
    Я попросил женщину поподробнее рассказать о своей столь необычной крылатой воспитаннице.
    — Ну что же, я с удовольствием, — согласилась она. — Мы тут с Колей, с сыном, каждое лето на даче живём. Он у меня тоже рыболов, любитель, всякую живность в дом тащит.
    Вот как-то раз летом поехали мы с ним на лодке за ягодами километров за восемь, на остров Игловский Хвост. Весь этот остров в сосняке, в полянах, ягод там бывает видимо-невидимо.
    Плывём мы мимо небольшой луды*. Только поравнялись, вдруг с неё гагара бултых в воду и удирать от нас. А за ней следом гагарёнок, совсем ещё маленький, тёмненький весь, тоже с берега соскочил и поплыл за матерью.
    _______________
    * Л у д а — каменистый открытый островок.

    Подъехали мы к той луде, глядим — у самой воды гнездо гагары. Собственно, и гнезда-то настоящего нет — просто кучка сухого, прошлогоднего камыша, а сверху ямка. В гнезде птенец сидит. Коля его в руки взял, а он и не боится — видно, мал ещё, ничего не понимает. Смешной такой, несуразный, вроде гусёнка. А лапки совсем не в том месте, где у других птиц, — где-то сзади около хвоста. Ему и бегать-то на них никак нельзя.
    Поглядели мы на него и посадили обратно в гнездо.
    Вдруг видим: гагарёнок лапками оттолкнулся и, как лягушонок, из гнезда — прыг, прыг — и в воду! Шлёпнулся, да и поплыл себе как ни в чём не бывало.
    Мы с сыном тоже своим путём к острову направились. Смотрим — а гагарёнок следом за нами плывёт. Мы отгонять, в ладоши хлопать, а он никак отставать не хочет. Коля ему весло протянул. Гагарёнок грудкой на него навалился и вскарабкался.
    Взяли мы его в лодку, посадили в корзинку для ягод. Так и привезли домой.
    Дома прежде всего забота — чем его кормить? Дали каши, хлеба мочёного, творогу и варёное яйцо порубили — ничего не ест. Посадили его в клетку, так целые сутки без еды и сидел. А потом Коля малявок вот у этих же сходен наловил и дал гагарёнку. Тот сразу три штуки съел. С тех пор с кормёжкой дело пошло на лад. Но зато в клетке сидеть гагарчёнок ни за что не хотел. Поставили мы ему туда миску с водой. Он её опрокинул, воду пролил. Вымок, выпачкался, так по клетке и мечется, между прутиками голову просовывает, того гляди, задушится.
    Я и говорю Коле: «Не мучай ты его. Это птица водяная, она в клетке всё равно жить не сможет. Выпусти его лучше у нашего островка возле сходен. Гагар тут много неподалёку плавает, может, он к ним и уплывёт».
    Коля сбегал ещё раз на озеро, наловил малявок, накормил получше гагарёнка, а потом отнёс и выпустил вот в этот заливчик.
    На следующее утро пошёл Коля купаться, гляжу — что такое, уж он назад бежит! «Мама, мама, — кричит, — гагарёнок-то наш никуда и не уплыл! Только я на берег пришёл, а он из кустов выплывает и прямо ко мне: «Пик, пик, пик...» Пищит, рыбки просит. Я за сеткой прибежал. Сейчас наловлю и покормлю его».
    Так гагарёнок и остался жить в заливчике возле сходен. Коля раза три-четыре в день ему малявок ловил. Бывало, позовёт его: «Куйка, Куйка!» — гагарёнок сейчас к нему плывёт и прямо в руки заглядывает, а сам пищит — покорми, мол.
    Сначала Коле занятно было с ним возиться, а потом, видно, надоело. Гагарёнок вырос, ему еду только подавай.
    И досаднее всего: кругом в заливчике малявок видимо-невидимо плавает, особенно когда солнышко пригреет, а гагарёнок и не думает их ловить. Вот и решил Коля его приучить нырять, чтобы он сам за рыбой охотился. Ну и забавно это было!
    Коля разденется, поплывёт — и гагарёнок за ним. Коля отплывёт немного и нырнёт. Тут гагарёнок начнёт по воде метаться, ищет — куда же его приятель делся? Затем голову в воду опустит, перекувыркнётся, а лапы и хвост снаружи.
    Никак сначала нырять не хотел, потом приучился. Но только делу это ничуть не помогло. Рыбу он всё равно ловить не стал, по-прежнему просил, чтобы его из рук кормили. А если ему мало рыбы наловят, не наестся он, тогда прямо на берег лезет, так и прыгает за Колей, как лягушонок.
    Один раз пришла на сходни кошка. Она туда часто ходила. Коля ей тоже там рыбки давал. Пришла она, а гагарёнок на бережку был. Кошка к нему — что, мол, за птица, давай-ка познакомимся. Она у меня и с курами, и с утками, со всеми дружила.
    Только подошла к гагарёнку, а тот как шею вытянет, как зашипит да клювом её — цоп! — ущипнул не хуже гуся. Кошка перепугалась, со всех ног прямо домой. С тех пор уж её к сходням и не заманишь.
    Через месяц гагарёнок заметно вырос, но от мостков никуда не уплывал. И ведь дикие гагары тут же, бывало, неподалёку плавают, кричат, а он на них даже внимания не обращает.
    Из заливчика он выплывал только за лодкой. Вот поплыву я на соседний остров корову доить. Она у меня там всё лето паслась. Я плыву, а гагарёнок за мной. Пока я на острове корову дою, он возле лодки плавает, а как вернусь, прямо ко мне лезет. Возьму его на руки, он усядется поудобнее и сидит, плоский такой, как пирожок. Поглажу его и опять в воду пущу. Так обратно домой и приплывём.
    Мы с Колей к Игловскому Хвосту плавали, к той луде, откуда гагарёнка взяли, и он следом за нами, всю дорогу за лодкой плыл.
    Мы думали — может, мать-гагара его увидит и позовёт к себе. Но никакой гагары там уже не оказалось.
    Я и предложила Коле: «Давай-ка мы нашу Куйку всё-таки оставим. Здесь она скорее к диким гагарам пристанет, а то что мы с ней зимой делать будем, без воды она ведь погибнет».
    Вот подождали мы, пока Куйка подальше от лодки отплыла, а потом налегли на вёсла и покатили во весь дух. Только вода за бортом журчит.
    Куйка увидела — и ну догонять нас! Да, видно, не может — смотрим, отстаёт всё дальше, дальше. А потом вдруг нырнула, глядь — вынырнула уже ближе к лодке, ещё и ещё... Под водой нас и догнала. Значит, ей под водой удобнее плыть, чем по поверхности.
    Так мы домой опять все втроём и приплыли.
    Прошло ещё недели две. Куйка совсем большая выросла и такая обжора стала — давай и давай рыбу. Просто хоть с берега не уходи. А сама никак её не ловит. Уж Коля с ней совсем замучился.
    Один раз приплыли к нашему островку рыбаки, сетью рыбу ловить. День был жаркий, мелочь у них уснула; они её и выкинули в воду.
    Куйка как заметила это, сразу всю рыбу с воды подобрала. С тех пор, бывало, только увидит рыбаков на лодке с сетью, прямо плывёт к ним, рыбу клянчит. Нашу Куйку здесь в округе все рыбаки знали, и все её кормили.
    Тут моему Коле полегче стало, Куйка ему уж не так досаждала. Только мы всё беспокоились, что ж мы с ней зимой делать будем.
    А делать-то ничего и не пришлось. Не дожила у нас Куйка до зимы.
    Как-то приплыл к нам рыбак с Волк-острова. Куйка за ним и увязалась. С тех пор и конец, как в воду канула. Уж мы и на Волк-остров плавали узнать, нет ли её там. Не близкое это дело — километров двадцать от нас по воде-то будет. Только нигде нашей Куйки не нашли. Наверное, к диким гагарам всё-таки наконец прибилась и уплыла на волю.
    Вот про нашу Куйку и вся история, — улыбнулась женщина.
    Я поблагодарил её и хотел уже плыть обратно на озеро ловить рыбу.
    — А скажите, пожалуйста, — вдруг спросила меня рассказчица, — не знаете ли вы, сколько лет гагары жить могут?
    — Не знаю, правда.
    — Жалко, — сказала она. — А то я третью весну всё нашу Куйку обратно жду — думаю, не вернётся ли откуда-нибудь. Да нет, уж, видно, больше не вернётся. Ну, прощайте пока, заезжайте ещё, когда будете близко рыбу удить.
    Она взяла пустую крынку и пошла к дому.
    А я поплыл обратно на озеро.
    Уже начало как следует припекать. Дул лёгкий попутный ветерок.
    Я решил больше не ловить рыбу, поставил парус и поплыл домой.
    Вокруг меня, всё в солнечном блеске, сверкало и переливалось озеро. У поверхности играла рыба. А возле островов, у самых камышей, вытянув шеи и высоко подняв остроносые головы, плавали рябухи-гагары. И, глядя на этих птиц, я невольно думал: нет ли среди них той самой Куйки, которую так любовно растили Коля и его мать?

    ГОЛУБОЙ ДВОРЕЦ

    Бывают такие люди: простые, радушные — встретишь человека впервые, а кажется, будто ты давным-давно знаешь его, давно уже дружишь с ним.
    Вот таким именно и был старый лесник Пётр Захарович, по прозвищу «мил человек».
    А прозвали его так за то, что это была его любимая присказка. И по правде говоря, больше всего она подходила именно к нему самому.
    Я познакомился с Петром Захаровичем совершенно случайно. Шёл как-то летом с охоты поздно вечером; лес чужой, путь до деревни, где я остановился, неблизкий. Устал я. А уж начало смеркаться.
    «Не заночевать ли, — думаю, — прямо в лесу? Развести костёр, вздремнуть тут же, под ёлкой. А как начнёт светать, поохотиться на утренней зорьке — и в деревню».
    Только вот беда — уж очень комары донимают. Так и лезут в лицо. Пожалуй, за ночь совсем съедят. Что же делать?
    Иду, раздумываю. Вдруг вижу — в стороне огонёк блеснул. Я — туда. Выхожу на поляну. Посредине её деревянный домик — лесная сторожка. В окне свет горит.
    Вот тебе и ночлег. Наверное, пустят на ночь в избушку.
    Захожу: просторная комната, у окна стол, лампа горит, на столе самовар, а за ним в уголке старичок сидит, чай пьёт. Увидал меня, говорит:
    — Откуда-то гость ко мне пожаловал? Заходи, мил человек. Чайком с мёдом, с малиною угощу.
    — Спасибо, дедушка. — Я поставил в угол ружьё, повесил на гвоздь сумку, куртку и подсел к столу. — Я, дедушка, в вашем лесу первый раз. Вчера только в деревню Дубки в отпуск приехал. Хочу поохотиться, порыбачить.
    — Так-так, — кивнул старик. Он налил мне чаю, пододвинул деревянную чашку с мёдом, кузовок с малиной. — Пей, мил человек, на здоровье, отдыхай, устал небось.
    Выпили мы по стаканчику, по второму, разговорились. Вернее, я больше слушал, а Пётр Захарович рассказывал про свой лес, где какая дичь водится, куда сходить по грибы, по малину.
    — Да чего тебе, мил человек, в деревне сидеть. От Дубков и лес и речка не так уж близко. А у меня всё под боком. Сходи завтра в деревню, возьми своё добро и ко мне возвращайся. Живи хоть месяц, хоть два, сколько душе пожелается. И тебе на охоту ходить способнее, и мне, старику, веселей.
    Так я и сделал. На следующий же день отправился в Дубки, забрал свои вещи и переселился к деду в сторожку. Весь отпуск у него прожил. Какое это было чудесное время! Дни выдались все как на подбор — ясные, солнечные, настоящие летние дни.
    Вставали мы с Петром Захаровичем вместе с солнышком, пили чай, брали немного еды и отправлялись на целый день в лес.
    Дедушка захватывал с собой кузовок. Он его сам сделал. Ловко так смастерил, с перегородкой на два отделения. Одно — для грибов, другое, поменьше, — для ягод.
    Я же брал с собой ружьё или удочку. Так мы сразу распределили обязанности: я должен был заботиться о дичи и рыбе, а Пётр Захарович — о ягодах и грибах.
    Выйдем, бывало, на зорьке в лес. Воздух прохладный, чистый, пахнет свежескошенным сеном. Все поляны седые от обильной ночной росы. А до кустов, до деревьев лучше и не дотрагивайся — чуть заденешь плечом, сразу дождь на тебя польётся.
    — Не беда, мил человек, — улыбнётся, бывало, дедушка. — Солнышко выйдет — разом высушит.
    Мы уходили от дома далеко в лес, бродили по заросшим черникой сухим болотам. В таких болотах нога тонула, будто в перине, в глубоком мху, а в воздухе крепко пахло пьянящим запахом багульника. Потом мы выбирались на лесные поляны, сплошь заросшие душистым клевером и белыми глазастыми ромашками. Мы заглядывали в густые малинники и рвали тёмно-красные спелые ягоды. Рвать их приходилось очень осторожно — иначе они осыпались на землю, оставляя после себя на концах ветвей короткие белые «пальчики».
    Нередко мы посещали и старую вырубку. На ней тут и там торчали широкие полусгнившие пни. На этих пнях на солнцепёке грелись юркие ящерицы и сидели, распустив крылья, красивые бабочки, с тёмными, почти чёрными крыльями, — траурницы и ярко расписные «адмиралы».
    При нашем приближении ящерицы тотчас исчезали в расщелинах пней, а бабочки взлетали и кружились над вырубкой.
    Иногда возле старого пня нам удавалось найти совсем перезревшую ягоду земляники. Она походила на густую, засахаренную каплю варенья и пахла так аппетитно, будто и впрямь была только что сварена здесь на солнышке.
    Потом мы шли в прохладные березняки и осинники, искали в траве среди прошлогодних листьев подберёзовики с тёмно-коричневыми бархатными шляпками и красноголовые подосиновики. Очень часто во время наших скитаний я совсем забывал про охоту и про рыбалку. Мне нравилось, больше чем удить или стрелять, ходить вместе с дедушкой и наблюдать за тем, с каким вниманием, с какой любовью осматривал он всё, что нас окружало.
    Пётр Захарович знал всех птиц, мог определить их по голосу, по внешнему виду, знал, какая из них где гнездится, чем кормит птенцов, какую пользу приносит лесу, помнил все барсучьи и лисьи норы, мог точно сказать, где водятся белки, куницы, где летом держатся лоси со своими лосятами. Он знал лес не хуже, чем свой собственный дом. Да, пожалуй, лес-то и был его настоящим домом.
    Сколько раз мы с ним забирались в самую глушь и бродили там до глубокой ночи. Дедушка никогда не плутал в лесу, всегда безошибочно находил дорогу к сторожке.
    Ходим, бродим, бывало, весь день, наберём ягод, грибов, а вот дичи нет.
    — Не беда, мил человек, — улыбнётся дедушка. — На что нам мясо. Мясо, вещь вредная. Мы сейчас картошку почистим, с грибками наварим, самое хорошее кушанье.
    Всё живое: зверей, птиц, ящериц, лягушек — любил и берёг Пётр Захарович.
    Старик зорко следил за тем, чтобы никто из ребят, пришедших по ягоды, по грибы, не ломал кустов и деревьев, не разорял птичьих гнёзд, вообще не вредил лесу.
    Сам Пётр Захарович выполнял свою работу, как говорят, не за страх, а за совесть.
    С утра до ночи пропадал он в лесу. На десятки километров знал каждое дерево. И всё, бывало, хлопочет: то молодые саженцы проверяет, следит — не напали ли на них вредители, то сушняк соберёт да и сожжёт, чтобы в нём не развелись короеды, то пойдёт старые деревья осмотрит — не треснул ли где ствол, не поломало ли ветром сучья.
    А уж за птицами, за всякой живностью так наблюдает, будто это не простой лес, а заповедник.
    Но, заботясь обо всех обитателях леса, Пётр Захарович имел особую привязанность к крохотным лесным труженикам — муравьям.
    Целыми часами дедушка мог сидеть возле муравейника и следить за этими занятными существами.
    — Нет, ты приглядись-ка получше, — бывало, говорил он, — это вот работники! С утра до ночи трудятся: кто соломинку тащит, кто листочек несёт, а кто на охоту отправился за слизняками, за гусеницами. Сколько погани разной уничтожат, не сочтёшь. Большую пользу лесу приносят.
    Если Пётр Захарович видел, что муравей не может справиться со своей ношей, старик брал прутик или травинку и осторожно помогал маленькому труженику преодолеть препятствие. При этом Пётр Захарович ласково приговаривал:
    — Ты не бойся, дурашка, я ж тебе вреда не сделаю, я ж помогаю тебе.
    И должен сказать, что нигде я не видел таких огромных, никем не тронутых муравейников, как в лесу у Петра Захаровича. Это были настоящие лесные дворцы, сказочные терем-терема.
    Да разве одни муравейники говорили о том, с какой душой выполняет дедушка своё любимое дело.
    Нигде ещё не встречал я такого множества разных птиц и всякой другой живности, такого будто всегда улыбающегося леса. Этот старый весёлый лес всем своим видом напоминал мне самого дедушку.
    Незаметно пролетел мой отпуск в лесной сторожке. Пришло время возвращаться в город. Я простился с Петром Захаровичем, обещая будущим летом опять приехать на отпуск в его лесную избушку.
    Увы, в следующее лето началась война. Наступили тяжёлые годы. Люди даже забыли о том, что такое покой и отдых.
    Только спустя десять лет мне вновь довелось побывать в знакомых местах.
    И вот я опять бреду по той же лесной дороге, прямо к сторожке Петра Захаровича. Наверное, старика давно уже нет в живых. Кто же теперь там живёт, кто охраняет лес с его зверями, птицами, со сказочными дворцами-муравейниками? Деревья редеют. Впереди поляна. На ней сторожка. Но где же она? Может, я ошибся, попал на другое место? Нет, не ошибся. Вот здесь, под соснами, стоял деревянный домик. Полуразрушенный остов из кирпича — основание печи — да обломки сгнивших брёвен, целый ворох гнилушек — это всё, что осталось от домика Петра Захаровича, всё, что осталось как память о нём самом.
    Но нет, не всё! Есть и ещё одна памятка. И кто же её смастерил? Именно те хлопотливые лесные труженики, о которых дедушка всегда так заботился.
    Под старой сосной, где раньше была скамеечка, на которой старик сиживал по вечерам, на этом месте муравьи выстроили свой огромный лесной дворец.
    Я подошёл к нему и даже улыбнулся. Как хорошо! Лесной дворец был построен из тех самых гнилушек, которые остались от домика лесника.
    «Наверное, дедушка был бы доволен, если бы знал, как лесные жители используют остатки его старенького жилища», — подумал я.
    Долго сидел я на лесной поляне и наблюдал за муравьями. А они всё тащили гнилушки, всё отстраивали из них своё удивительное жилище.
    Потом я пошёл бродить по лесу, по тем местам, где мы хаживали вместе с Петром Захаровичем. Хотелось повидать и старый дуб, и барсучьи норы, и заросший черёмухой берег лесного ручья.
    Уже стало темнеть, когда я наконец спохватился: ведь придётся идти обратно в деревню километров двенадцать, а то и больше. «Не беда, в этом лесу мне знакомы все дорожки, все тропы. Правда, за десять лет многие совсем заросли. Ничего, доберусь как-нибудь».
    Не без труда выбрался я наконец на дорогу и пошёл по ней. Вот и поляна, где стояла сторожка. Но что же там светится, неужели остатки костра? Может, кто-нибудь тут ночует? Нет, свет какой-то странный, голубоватый.
    Я свернул на поляну и остановился. За всю свою жизнь я не видел такого зрелища. Это светился лесной дворец-муравейник. Он весь казался сделанным из голубого стекла и был освещён откуда-то изнутри.
    Да и не он один. Вся поляна кругом была точно усыпана тысячами крохотных голубых огоньков. Будто это совсем не земля, а тёмная ночная вода, и в ней отражаются мириады тусклых лесных звёзд.
    Сразу я ничего не понял. Но вскоре догадался. Да это же светятся рассыпанные по земле гнилушки. И муравейник тоже построен из них, из остатков лесной сторожки.
    Я ещё раз взглянул на светящийся, будто вылитый из хрусталя, лесной дворец и подумал: «Вот достойная награда тому, кто всей душой любил родную природу».

    ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ

    Женя считался отличным товарищем, весёлым, всегда готовым помочь другому. Ребята его любили и охотно дружили с ним.
    Но был у Жени один большой недостаток — это его робость. И не то чтобы он побоялся в драке вступиться за слабого или сделать какое-нибудь трудное гимнастическое упражнение. Нет, в этих делах Женя никогда не отставал от товарищей. А вот предложи ему поздно вечером сходить в соседний лес — ни за что не пойдёт.
    — Что ж ты трусишь? — смеялись над ним ребята. — Разбойников и волков в нашем лесу не водится. Днём же ты ходить туда не боишься!
    Женя только смущённо опускал глаза и лохматил рукой свои курчавые волосы.
    — Да я не боюсь, а так как-то жутковато, когда темно, — отвечал он.
    — А ты попробуй, пересиль себя, — советовал ему друг-приятель Володя. — Один раз пересилишь, второй, а там и привыкнешь. А то какой же ты пионер?
    Но что же говорить об этом: Женя и сам сознавал свой недостаток, да вот поди справься с ним.
    Как-то раз приятели отправились в лес за грибами. Набрали их полные лукошки и уселись на полянке отдохнуть.
    — Хорошо летом в лесу! — сказал Женя, греясь на солнышке. — Тепло, светло!
    — Очень хорошо, особенно когда светло! — лукаво улыбнувшись, добавил Володя.
    Женя вдруг вспыхнул:
    — Да брось ты свои насмешки! Тебе-то какое дело?
    — Нет, не брошу! — перебил его Володя. — Не брошу, пока не отучу тебя от этой глупости.
    Он подсел к приятелю и обнял его за плечи:
    — Ты не сердись, а подумай сам. Ну, пойдёшь служить в армию, представь себе, назначат тебя ночью в дозор или разведку, что тогда? Осрамишься прямо.
    — Там дело совсем другое, — замявшись, отвечал Женя.
    — И совсем не другое! — с жаром возразил Володя. — Надо заранее развивать в себе силу воли, а потом поздно будет.
    — Это верно. Да только как это сделать? — угрюмо ответил Женя, обрезая перочинным ножом корешки грибов.
    — А вот как... Давай сюда ножик. — Володя взял его, подошёл к соседней берёзе и положил нож в развилку между сучками. — Вот тебе боевое задание: сегодня ночью, когда у вас все лягут спать, ты потихоньку оденешься, сходишь сюда, возьмёшь свой ножик и вернёшься домой. Ну, сможешь выполнить или струсишь? — Володя вызывающе поглядел на приятеля.
    Женя слегка смутился. Он осмотрелся кругом: весь лес был залит ярким солнечным светом, и Жене самому показалось странным, чего же в нём бояться даже ночью.
    — Ну как? Или не по плечу задание? — подзадоривал его Володя.
    — Выполню, — решительно ответил Женя.
    — Честное пионерское?
    — Честное пионерское.
    И приятели весело отправились домой.
    До вечера Женя вовсе и не думал о том, что ему предстоит сегодня ночью; но, когда стало смеркаться, он вспомнил и невольно слегка поёжился.
    Весь вечер ребята с соседних дач играли в «палочку-выручалочку», в «казаков-разбойников». Наконец пришло время расходиться по домам.
    — Помнишь задание? — шепнул Володя.
    Женя только кивнул головой и, не отвечая, пошёл в переулок, где на самом углу приветливо светились окна их дачи.
    После ужина все отправились спать. Женя спал на балконе. Он быстро разделся и лёг в постель, потушил свет. За стеной папа с мамой поговорили немного и замолчали. Стало совсем тихо.
    Ах, как было бы теперь хорошо повернуться носом к стене, закрыть глаза и заснуть! Зачем он только дал слово Володе? Но слово уже дано, значит — конец.
    Женя лежал с открытыми глазами и глядел в тёмную ночную глубину сада. Изредка ветерок пробегал по деревьям, и от этого они слегка шумели, будто перешёптывались о чём-то. «А как, наверное, страшно теперь в лесу! Тихо-тихо, и ни души кругом». У Жени от одной этой мысли защемило сердце. Однако делать нечего, пора вставать.
    Он встал, быстро оделся и, стараясь никого не разбудить, сошёл по ступенькам вниз, в сад, а оттуда на улицу.
    Весь дачный посёлок спал. Женя прошёл знакомую улицу. Потом дорога пересекла небольшое поле, а за ним — лес. Вон он уже темнеет впереди, по-ночному таинственный и страшный.
    Мальчик вошёл под деревья, и сразу его охватила жуткая тишина. Тишина не беззвучная, не немая, а наоборот, наполненная какими-то шорохами и неясными, приглушёнными звуками.
    Боязливо оглядываясь по сторонам, Женя силился представить себе лес таким, каким он видел его сегодня при солнечном свете, силился — и не мог. Это был совсем другой, незнакомый лес, очень густой и тёмный, полный страшных, неведомых тайн.
    Что-то зашуршало в кустах. Женя вздрогнул, остановился.
    Какой-то маленький толстый зверёк выбежал на дорогу.
    «Да ведь это ёжик!» — обрадовался Женя и быстро подбежал к зверьку. Но ночью и ёж был совсем другой, не такой, как днём. Он вышел на охоту за улитками, червяками, лягушками... В ночной темноте зверёк чувствовал себя гораздо увереннее. Он не свернулся в клубок, а подскочил вверх, больно кольнул Женю в руку и побежал дальше, сердито пыхтя и фыркая.
    Мальчик вновь тронулся в путь. Дорога становилась всё уже. А возле старого пня надо было вовсе свернуть на тропинку.
    Днём по ней можно легко идти, не цепляясь за ветки, но теперь кусты будто сдвинулись, и приходилось на каждом шагу раздвигать их руками.
    Вдруг в лесной чаще блеснул зеленоватый огонёк: «Волк?» У Жени даже захватило дыхание. Мальчик затаился в кустах.
    «Но почему же огонёк не движется? И почему он только один, а не два? Нет, это не волчий глаз. Это жучок-светлячок. А вон и ещё, и ещё...»
    Один зажёг свой фонарик у самых Жениных ног. Мальчик наклонился и осторожно сорвал широкий лист, на котором сидел светляк. Но тот, почуяв опасность, сразу же погасил свой фонарик и стал совсем незаметен на тёмном листе.
    На каждом шагу Женю поджидало что-нибудь необычайное.
    Вот впереди, между ветвями, бесшумно метнулась какая-то острокрылая птица и тут же села на дорожку, припав всем телом к земле.
    Но только мальчик шагнул вперёд, она вновь взлетела и, делая в воздухе замысловатые петли, исчезла в темноте.
    Жене стало ещё более жутко. Он знал, что это ночная птица козодой, странная птица с мягкими перьями, как у совы, и огромным ртом, как у жабы. Этим ртом козодой на лету хватает разных ночных насекомых.
    А вот где-то в глухих отрогах леса дико захохотала сова.
    Скорей бы! Скорей бы поляна с берёзой! Взять нож — и домой. Жене казалось, что идти обратно к дому не так страшно.
    Неожиданно всё кругом вдруг посветлело. «Неужели уже рассвет? — обрадовался мальчик. — Нет, это луна». Она медленно показалась из-за верхушек и осветила лес. Но от её холодного синего света на душе у Жени не стало спокойнее. Наоборот, под деревьями и кустами тени сделались ещё гуще, ещё таинственнее; казалось, что кто-то неведомый затаился там, караулит, ждёт.
    Но вот наконец и поляна. Женя уже хотел выйти туда и вдруг остановился как вкопанный: в кустах на другом конце поляны послышался лёгкий треск сучков.
    «Кто это: собака, кошка?» Женя приглядывался. На освещённую луною полянку, осторожно оглядываясь, выбрался зверёк ростом с маленькую собачку — остромордый, остроухий, с длинным хвостом.
    «Лисёнок!» — догадался Женя и затаился в кустах, чтобы не испугать зверька.
    Вслед за первым лисёнком на поляну выбрался второй, третий — целых пять.
    Оглядевшись по сторонам и убедившись, что нет никакой опасности, лисята затеяли возню. Они будто играли в догонялки, а догнав, таскали друг друга за уши, за хвост.
    Вот один хочет поймать второго, уже настигает его, а третий забежал наперерез, припал к земле и стережёт. Только бегущие поравнялись с ним, он как прыгнет — и все трое сплошным клубком покатились в траву. А ещё два других — сверху на них. Мала куча! В такой возне разве что разберёшь? Один, верно, нечаянно куснул другого, а тот его — и из игры получилась драка. Все передрались, а потом уж, должно быть, разобрали, в чём дело, и, очень смущённые, разбрелись в разные стороны.
    Вдруг все пятеро разом насторожились, обернувшись мордочками к другому концу поляны.
    Женя тоже начал вглядываться туда.
    Из кустов выскочила старая лиса и подбежала к лисятам. В зубах она что-то им принесла, кажется задушенного зверька.
    В один миг лисята окружили мать. Та положила на землю свою ношу, а сама отошла в сторону, села и стала наблюдать за детьми.
    Лисята очень заинтересовались тем, что принесла им мать. Они прыгали вокруг лежавшей на земле добычи, но сразу не решались её взять. А может быть, были сыты и просто хотели сперва поиграть с ней.
    Наконец один из лисят схватил добычу — и в тот же миг раздался громкий жалобный крик, похожий на крик ребёнка.
    Принесённый лисой зверёк вырвался от лисёнка и скачками бросился в кусты. Лисята так растерялись, что даже не стали его преследовать.
    Но тут вмешалась мать-лиса. В два прыжка она настигла зверька, схватила его в зубы и потащила обратно к лисятам. Зверёк вновь жалобно закричал.
    Увидев это, Женя выскочил из своего прикрытия и громко захлопал в ладоши.
    Ух, и понеслись же лисята в кусты! Только хвосты замелькали.
    Лиса, бросив добычу, тоже скрылась в кустах.
    Женя подбежал к зверьку. Он испуганно прижался к земле и не двигался. Мальчик осторожно взял его в руки. Это был зайчонок. Женя ощупал ему ножки. Они были целы, и сам зверёк оказался тоже целым и невредимым. Лиса, очевидно, не хотела душить его, а осторожно несла лисятам, чтобы учить их, как надо ловить добычу.
    — Нет, уж ты лучше мышей лови. Их и в лесу и в поле сколько угодно, — говорил Женя, приглаживая взъерошенную шёрстку зверька. — А мы с тобой давай-ка уйдём отсюда подальше.
    И Женя торопливо зашагал по дорожке в лес.
    Выйдя на другую полянку, мальчик посадил зайчонка на землю, а сам отошёл в сторонку.
    Зайка сидел сперва неподвижно, похожий на комочек земли.
    Но вот он зашевелился, приподнял одно ухо, потом другое, поводил ими, привстал на лапки и вдруг начал передними умываться. Умывшись, зайчонок ещё раз огляделся по сторонам и неторопливыми прыжками исчез в кустах.
    — Погуляй здесь, а я отдохну немного и тебя покараулю, чтобы лиса опять не схватила, — сказал Женя, усаживаясь в копну свежего сена. — Он прилёг на него, с удовольствием вдыхая запах вянущих трав и цветов.
    «Как хорошо в лесу! — подумал он и вдруг, вспомнив слова Володи и улыбнувшись, добавил про себя: — И не только днём, когда  с в е т л о!»
    Женя с радостью почувствовал, что ему ведь совсем не страшно. Наблюдая лисят, а потом спасая зайчонка, он даже и сам не заметил, когда прошёл этот страх. Теперь ему, наоборот, было уже непонятно, чего он раньше боялся ночью в лесу. Ведь это был тот же самый лес, что и днём, только полный другой, таинственной жизни его ночных обитателей.
    Женя лежал на копне и глядел вверх, в небо. Оно было очень глубокое, тёмное, и в нём только ярко светилась совсем круглая, как сказочный колобок, луна.
    «А вот и медведь гонится за колобком», — подумал Женя, глядя на странной формы облако, наплывающее на луну.
    Но Жене не удалось досмотреть, схватит ли медведь колобок или нет. Глаза его почему-то слегка закрылись...
    ...А когда он снова открыл их, было уже совсем светло и очень прохладно.
    Лучи солнца уже прорывались сквозь густую листву берёз. Вся поляна была укрыта белой дымкой тумана. Он слегка колыхался, весь пронизанный ярким утренним светом.
    Женя не стал дожидаться, пока туман поднимется вверх, а весело бросился прямо в него, в эту прозрачную сыроватую мглу, последний остаток ушедшей ночи.
    Выбравшись из тумана, Женя бодро зашагал по дорожке. Кругом в лесу на все голоса распевали птицы, встречая новый погожий день; и лесной доктор — дятел уже выстукивал больное дерево, отыскивая под его корой жуков-короедов; и где-то вдали звонко куковала кукушка, отсчитывая Жене много-много счастливых лет.
    «Нужно скорее домой, чтобы мама с папой не встали и не начали беспокоиться, где я», — подумал Женя, ещё прибавляя шагу.
    Подходя к самому дому, Женя вдруг вспомнил, что именно то, за чем он ходил в лес, своё задание, он так и не выполнил — забыл взять свой ножик.
    Но Женя только улыбнулся при этом. Ведь теперь он уже твёрдо знал, что такое задание он без труда сможет выполнить в любое время.

    НЕЖДАННЫЙ ПОМОЩНИК

    Я путешествовал по Кавказу, знакомился с его природой, с его разнообразным миром растений и животных.
    От маленькой железнодорожной станции Коджах я прошёл вверх по долине реки Белой в глубину горных отрогов Кавказского хребта и добрался до посёлка Гузерипль.
    На самом берегу быстрой реки у подножия гор приютилось несколько красивых домиков — это управление северной части Кавказского заповедника. Здесь я и решил прожить недельку-другую, чтобы побродить в окрестностях по заповедным лесам. В этих лесах водится много интересных и ценных животных. В заповеднике они находят надёжный приют и охрану человека.
    Но как же увидеть их среди дремучих зарослей, в особенности теперь, когда лес ещё не сбросил листву? Кто поможет мне разыскать осторожную куницу или выпугнет из непролазной чащи редкую птицу — горного тетерева? Несколько раз я отправлялся бродить по окрестным горным лесам, знакомился с их чудесной растительностью, но, увы, из животного мира мне почти никого не удавалось увидать. Одни только крикливые сойки всюду попадались на глаза, да изредка слышалась в лесу громкая стукотня хлопотливого дятла.
    «Неужели же мне так и не удастся понаблюдать за обитателями этих заповедных мест? — с невольной досадой думал я, возвращаясь домой из лесу. — Неужели придётся писать о зверях и птицах Кавказа, даже не повидав их, а только послушав рассказы очевидцев?» Писать с чужих слов — это было очень обидно, и я делал всё новые и новые, но такие же безуспешные попытки.
    Однажды после трудного путешествия по заповеднику я проснулся утром довольно рано. Солнце ещё не поднялось из-за гор, и под ними, цепляясь за верхушки леса, плыли сизые клочья тумана. Но небо было ясным, безоблачным, обещало погожий день.
    У крыльца, в палисаднике, цвело много цветов. Тут же на поляне стояло несколько ульев. Я смотрел, как из них вылезали первые пчёлы. Они расправляли крылышки после ночи и потом быстро летели куда-то вдаль. А некоторые подлетали к ближайшим цветам и забирались в их чашечки, ещё влажные от ночной росы.
    Всё кругом меня дышало теплом. Деревья возле дома только слегка начинали желтеть, будто в июле от сильной жары. Но стоило мне взглянуть вдаль на горы, и сразу становилось понятно, что это не лето, а осень. Внизу, у подножия гор, лес тоже был сочно-зелёным, зато чем выше, тем больше в нём появлялось жёлтых и красных пятен, и наконец у самой вершины он уже весь сплошь был ярко-жёлтым, оранжевым. Одни сосны да пихты темнели густой зелёной щёткой. И за них цеплялись плывущие вверх клочья тумана.
    Я так засмотрелся на эти горы, что даже вздрогнул, когда кто-то слегка толкнул меня в бок. Я обернулся. Возле меня на крыльце сидела собака, по виду помесь легавой с дворняжкой. Она виновато глядела мне прямо в глаза, слегка приседала на передние лапы и часто-часто стучала обрубком хвоста по доскам крыльца. Я погладил её, и она, вся задрожав от радости, припала ко мне и лизнула руку влажным розовым языком.
    — Ишь, без хозяина скучает, — сказал, останавливаясь у крыльца, старичок рабочий.
    — А где же её хозяин?
    — Рассчитался и уехал домой, в Хамышки. А она, видно, отстала. Вот и не знает, куда голову приклонить.
    — А как её звать?
    — Альмой зовут, — ответил старик, направляясь к сараю.
    Я вынес хлеба и покормил Альму. Она, видно, была очень голодна, но брала хлеб аккуратно и, взяв кусочек, убегала в ближайший куст сирени. Съест и опять вернётся. А сама так и глядит в глаза, будто хочет сказать: «Покорми, мол, ещё — очень есть хочется». Наконец она наелась и с наслаждением улеглась на солнышке у моих ног. С этого дня у нас с Альмой завязалась крепкая дружба. Бедняга, очевидно, признала во мне нового хозяина и ни на шаг не отходила от меня.
    — Умный пёс, учёный, — хвалили Альму в посёлке. — По зверю и по птице может работать. Хозяин-охотник всему её обучил.
    Как-то раз мы с наблюдателем заповедника, Альбертом, решили подняться в горы. Альма, видя, что мы куда-то собираемся, взволнованно вертелась под ногами.
    — Взять её или не надо? — спросил я.
    — Конечно, возьмём, — ответил Альберт. — Она скорее нас кого-нибудь из зверей или птиц разыщет.
    Наши сборы были недолги. Захватили с собой бинокль, немного еды и двинулись в путь.
    Альма весело бежала впереди, но далеко в лес не уходила.
    Сразу же за посёлком начался подъём. Зная, что я совсем не мастер лазать по горам, Альберт шёл еле-еле, и всё же мне казалось, что он бежит. Наконец, видимо не будучи в силах плестись так же, как я, мой спутник уселся на камне.
    — Вы идите вперёд, — сказал он, — а я покурю и вас догоню.
    Так своеобразно проходил наш подъём. Я еле-еле плёлся вверх, а Альберт курил, сидя на камне или на пне. Когда я уходил от него метров на сто, на двести, он поднимался и в несколько минут догонял меня. Догонит и опять усядется покурить. Когда мы поднялись на первый перевал, Альберт показал мне пустую папиросную коробку.
    — Вот видите, — улыбаясь, сказал он, — целую пачку из-за вас выкурил.
    Наконец мы вошли в сплошной пихтовый лес. Тут было тихо и сумрачно, только попискивали где-то в вершинах синицы.
    Неожиданно громкий лай заставил меня приостановиться.
    — Это Альма кого-то нашла, — сказал Альберт, — идёмте посмотрим.
    Мы прошли метров двадцать и увидели собаку. Она стояла под высокой пихтой и лаяла, глядя вверх.
    — Белка, белка вон на сучке сидит, — показал Альберт.
    Действительно, на нижнем сучке метрах в пяти от земли сидел серый пушистый зверёк и, нервно вздрагивая хвостом, сердито цокал на собаку: «Цок-цок-цок!»
    Альберт подошёл к дереву и легонько стукнул по нему рукой. В один миг белка стрелой взлетела вверх по стволу и скрылась в густой кроне ветвей. Но я уже успел хорошо её разглядеть в бинокль: шкурка у неё была совсем серая, а не рыжеватая, как у наших подмосковных белок. Я с большим интересом рассмотрел зверька. Ведь раньше на Кавказе водилась только кавказская белка — поменьше нашей белки, с очень скверной рыжевато-серой шкуркой. Кавказскую белку местные охотники не добывали на пушнину. Но в последние годы на Кавказ и в Тиберду были завезены и выпущены алтайские белки с прекрасным дымчато-серым мехом. Эти зверьки поразительно быстро размножились в новых местах и расселились по кавказским лесам далеко за пределы Тиберды. Теперь их сколько угодно не только в северной части кавказских лесов, но также и в южной. И местные охотники могут уже начать беличий промысел.
    Отозвав от дерева Альму, мы отправились дальше. Не прошло и получаса, как она подлаяла вторую, а потом третью, четвёртую белку. Однако нам не приходилось сворачивать с тропы, чтобы отзывать собаку. Достаточно было свистнуть несколько раз, как она сама возвращалась.
    Но вот Альма снова залилась в лесу громким лаем.
    Мы посвистели — нет, не подходит. Альберт прислушался.
    — Что-то уж больно азартно лает, — сказал он. — Похоже, не на белку; может, куницу нашла?
    Нечего делать. Пришлось опять свернуть с тропы и пробираться через густые заросли рододендрона. Наконец выбрались на полянку. Посередине стояла столетняя пихта. Альма металась под деревом, вся ощетинилась, захлёбываясь от злости.
    Мы подошли к самому дереву и начали осматривать сучья и ветки. Почти у самой вершины в развилке между двумя толстыми суками я заметил что-то серовато-бурое: не то гнездо, не то какой-то нарост на дереве. Концы ветвей склонялись вниз и мешали рассмотреть, что это такое. Я вынул из сумки бинокль, взглянул вверх и поспешно передал бинокль Альберту.
    Он тоже навёл его на тёмный предмет, видневшийся на вершине дерева, но тут же отдал мне бинокль обратно, огляделся по сторонам и снял с плеча карабин. В бинокль можно было легко разглядеть притаившегося между суками небольшого медвежонка. Он сидел, обхватив передними лапами ствол дерева, и внимательно смотрел вниз на собаку.
    — Идёмте-ка лучше отсюда, — сказал Альберт, поймав Альму и взяв её на поводок, — а то как бы  с а м а  не пожаловала.
    — А разве  э т о  нам не поможет? — указал я на карабин.
    — В крайнем случае, конечно, поможет, — ответил Альберт, — только ведь в заповеднике бить зверя не полагается. Да и этот малыш, на кого он тогда останется? Ещё дитя малое, ишь как притулился.
    Когда мы отошли подальше от поляны, с вершины пихты раздался громкий призывный крик, похожий на детский плач, — медвежонок звал свою мать.
    — Не кричи, потерпи малость, сейчас заявится, — улыбнулся Альберт.
    И действительно, вдали уже слышалось тревожное ворчание и хруст валежника под ногами тяжёлого зверя.
    Мы поспешили удалиться, чтобы не помешать этой трогательной, но малоприятной для посторонних встрече.
    Чем выше мы поднимались по склону, тем чаще на полянах и по ложбинам среди пихт попадались участки высокогорного клёна. Наконец мы выбрались в субальпику — на границу леса и альпийских лугов. Здесь пихты и клёны встречались всё реже и реже, их сменило высокогорное берёзовое криволесье. На полянах густо разросся рододендрон. С тропы невозможно было свернуть. Неожиданно Альма повела носом, но не кинулась со всех ног, как за белкой. Наоборот, вся вытянувшись, она стала осторожно красться среди ползущих по земле гибких стеблей. С трудом пробираясь сквозь заросли, мы следовали за собакой. Было интересно узнать: кого же она почуяла и почему не бежит, а так осторожно крадётся?
    Альберт на всякий случай снял с плеча карабин. «Уж не медведь ли? Здесь, в зарослях рододендрона, ему очень легко затаиться». Но вряд ли собака станет его так странно, по-кошачьи, выслеживать.
    Вдруг Альма остановилась как вкопанная среди густых, непролазных зарослей. Сомнений не было — собака стояла на стойке.
    Я скомандовал: «Вперёд!»
    Альма рванулась, и из-под кустов с треском взлетел горный тетерев. На лету он был очень похож на нашего обыкновенного косача, только как будто немного поменьше. Тетерев полетел низко, над самыми зарослями, и скрылся в березняке. Альма всё так же стояла на стойке. Потом она обернулась к нам, будто спрашивая: «Почему же вы не стреляли?»
    — Нельзя стрелять, — погладив собаку, сказал я. — Ведь мы в заповеднике.
    Но Альма, конечно, не могла понять моих слов. В этот день она находила нам то белок, то медвежонка, а мы всё отзывали её. Видимо, это было не то, чего мы искали. Наконец она нашла такую дичь, за которой нельзя гнаться по следу с лаем, а нужно осторожно подкрасться к ней. И Альма подкралась. По команде «Вперёд!» она выпугнула дичь и снова осталась на месте. Она сделала всё, как её учил старый хозяин, но новый хозяин почему-то и тут не выстрелил. Альма явно недоумевала, что же теперь от неё хотят.
    А мы тоже не могли объяснить ей, что нам ничего убивать не надо. Нужно только видеть — какие звери и птицы населяют этот заповедный лес. И Альма прекрасно помогла нам. Мы с Альбертом остались очень довольны. Однако охотничья страсть нашей четвероногой помощницы была совсем не удовлетворена, и на обратном пути Альма уже почти не искала ни зверя, ни птицы. Ведь всё равно мы ни в кого не стреляли. Собака уныло плелась позади нас до самого дома.
    Это путешествие в горы оказалось для меня очень трудным, и я без сил опустился на крылечко. Альма села рядом и грустными внимательными глазами смотрела на меня. Казалось, она хотела угадать, что же мне всё-таки от неё нужно. Наконец она нерешительно встала, посмотрела на дверь. Я открыл её.
    Альма побежала в комнату и через секунду вернулась назад. В зубах она держала мою тапочку.
    «Может, тебе это нужно?» — казалось, спрашивала она.
    — Вот так умница! — обрадовался я, снимая тяжёлый горный ботинок и надевая лёгкую тапку.
    Альма со всех ног бросилась в комнату и принесла мне вторую. Я погладил и поласкал собаку.
    «Так вот какая дичь нужна ему», — видно, решила она и стала таскать мне из комнаты всё подряд: носки, полотенце, рубашку.
    — Довольно, довольно! — смеясь, кричал я, но Альма не унималась, пока не перетаскала всё, что только смогла достать и принести.
    С тех пор она начала прямо изводить меня. Стоило только мне забыть запереть в комнату дверь, и Альма уже тащила оттуда что-нибудь из одежды. Так она старалась угодить мне целый день. А ночью она спала на крыльце, возле моей комнаты, и никого ко мне не впускала.
    Но дружбе нашей скоро должен был наступить конец. Я уезжал из Гузерипля в Майкоп, а оттуда — в южный отдел заповедника. Я решил взять Альму с собой и, проезжая через Хамышки, отдать её хозяину.
    Наконец мы тронулись в путь. Дорога была отвратительная. Я положил вещи на подводу, а сам шёл впереди пешком. Альма весело бегала возле дороги.
    Но вот в долине показались и Хамышки.
    «Как-то встретит Альма своего старого хозяина?» — невольно думал я с ревнивым чувством.
    На краю посёлка белеет домик, где он живёт. Мы подъехали. Сам хозяин возился тут же с повозкой. Заслышав стук колёс, он обернулся и увидел собаку.
    — Альмушка, откуда ты взялась? — радостно воскликнул он.
    Альма на секунду приостановилась и вдруг со всех ног бросилась к хозяину. Она визжала, прыгала ему на грудь, видимо не зная, как и выразить свою радость. Потом, будто что-то припомнив, бросилась к нашей повозке, вскочила на неё, и не успел я опомниться, как Альма схватила в зубы лежавшую на соломе мою шляпу и понесла её своему хозяину.
    — Ах ты, негодница! — рассмеялся я. — Теперь от меня всё тащишь. Давай-ка сюда обратно.
    Я подошёл и наклонился к собаке, чтобы взять у неё свою вещь. Но Альма, положив её на землю, крепко прижала лапой и, оскалив зубы, сердито на меня зарычала. Я был изумлён.
    — Альма, да ты что же, не узнала меня? Альмушка!
    Но собака меня, конечно, узнала. Она прилегла к земле, виновато глядела в глаза, виляла своим обрубком хвоста; она как будто просила простить её, но шляпу всё-таки не отдавала.
    — Можно, отдай, отдай, — разрешил хозяин.
    Тогда Альма весело взвизгнула и охотно разрешила взять мне её поноску.
    Я погладил собаку. Она смотрела на меня так же ласково и дружелюбно. Но я чувствовал, что теперь она нашла своего настоящего хозяина, которому будет повиноваться во всём.
    — Умница пёсик, — сказал я. И мне не было больше обидно, что Альма так легко променяла меня на другого. Ведь тот, другой, вырастил, воспитал, обучил её, и ему одному она отдала навек всю свою преданность и любовь.

    «ПЕРЕДЫШКА»

    Она стоит от всех в сторонке,
    Здесь на высоком бугорке.
    Зелёных веток рубашонку
    Полощет в летнем ветерке.

    Идя из леса, ребятишки
    Под ней присядут отдохнуть.
    Её прозвали «Передышкой».
    Передохнул — и дальше в путь.

    От деревни до ближайшего леса дорога шла через широкое поле. Идёшь по нему в летний день — солнце печёт, жара. Кажется, конца-краю нет этому полю.
    Но как раз на половине пути у самой дороги росла зелёная развесистая берёза.
    Кто бы из леса в деревню или обратно ни шёл, обязательно сядет и отдохнёт в прохладной тени под старым деревом.
    И так это славно бывало: кругом всё поле даже блестит от солнца, а под густой берёзой свежо, прохладно. Над головой зелёные листья шумят, будто зовут присесть и передохнуть немножко.
    Вот и прозвали эту берёзу местные жители «Передышкой».
    Ранней весной только пригреет получше солнце, а Передышка уже зазеленела, стоит среди поля нарядная, сплошь усыпанная клейкими молодыми листочками.
    А осенью Передышка становилась вся жёлтая. Подует ветер, и полетят с дерева золотые листья.
    Целые стаи перелётных птиц садились передохнуть на берёзу.
    И так уж, бывало, заведено, из года в год, много лет: человек ли идёт из леса в деревню, птица ли откуда-то издали прилетит — для всех берёза посреди поля отдыхом служит.
    Но вот однажды осенью возвращались ребята домой с вязанками хвороста. Дошли до берёзки и, как полагается, отдохнуть уселись.
    Кругом по-осеннему неприютно: поле пустое, серое, давно уже с него хлеб убрали, только сухое жнивьё жёсткой колючей щёткой торчит. А у самой дороги картофельные гряды темнеют. Ботва на них почернела, дожди да ветры прибили её к самой земле.
    Посидели ребята немного под деревом, а потом кто-то из них предложил: «Давайте костёр разведём, погреемся и картошку в золе испечём».
    Сказано — сделано. Наломали сухих палок из хвороста, стали костёр разводить, а он не горит, ветром огонь задувает.
    — Постойте! — кричит один мальчуган. — Тащите-ка сучья к берёзе. Вон у самых корней будто печурка, там уж костёр не задует.
    Так и устроили.
    С тех пор ребята приладились между корнями берёзы костёр разводить, картошку печь. И огонь разжигать было очень удобно: надерут коры с той же берёзы, она жарко горит, в один миг костёр разгорится.
    Всю кору внизу с дерева поободрали. А между корнями огонь выжег большую чёрную дырку — настоящую печь.

    * * *

    Наступила зима. Ребята перестали ходить в лес.
    Всё кругом — и поля и леса — засыпал снег. Посреди белого поля виднелась одна только берёза. Её ветви обледенели, покрылись инеем. И, когда утром вставало солнце, берёза казалась нежно-розовой, будто нарисованной тонкой кистью на синем фоне морозного неба. Только внизу, у самых корней, по-прежнему чернела обугленная дыра. Но и она теперь не очень была заметна — снаружи её слегка припорошил снег.
    Но вот и зима прошла. Потекли ручьи, запестрели в поле проталины, всё кругом зацвело, зазеленело.
    И только одна Передышка в эту весну не покрылась густой зелёной листвой. Она стояла голая, потемневшая. Ветер поломал у неё сухие ветви и оставил лишь крючковатые толстые сучья.
    — Засохла наша берёзка, не будет теперь Передышки, — говорили в деревне.
    А потом однажды приехали на дрогах люди с топором и пилою, свалили сухое дерево и увезли на дрова.
    Остался от Передышки один только пень, а внизу под ним — чёрная обугленная дыра.

    * * *

    Шёл как-то раз лесник из деревни к себе в сторожку, и ребята с ним тоже шли в лес по ягоды. Дошли до середины поля. Жарко, а укрыться от солнца негде, один пень у дороги торчит.
    Поглядел на него лесник, рукой махнул.
    — У кого ж это, — говорит, — хватило совести Передышку сгубить? Выжгли дыру у самых корней да ещё всю кору со ствола ободрали...
    Стыдно стало ребятам. Вот ведь они что по незнанию наделали. Переглянулись между собой и рассказали обо всём леснику.
    Тот покачал головой.
    — Ну, — говорит, — что было, того не воротишь, а теперь надо вам вашу вину исправлять.
    Ребята обрадовались. Только как же её исправить?
    — А вот как, — сказал старик, — осенью приходите ко мне в сторожку. Выкопаем мы молодых кустов да берёзок, всю дорогу ими обсадим.
    Так и решили. Было это лет десять назад.
    А теперь от деревни до леса вся дорога деревьями и кустами обсажена. А посредине пути торчит старый широкий пень.
    В этом месте по-прежнему все садятся передохнуть. Сидят кто на пне, а кто просто так, на земле, под тенью густых молодых берёзок. И это место зовётся по-прежнему «Передышка».

    ЛЕСНЫЕ ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

    С утра было холодно, накрапывал дождь. Но после обеда тучи вдруг разошлись, выглянуло солнце, и опять стало совсем тепло.
    Серёжа забрал поскорее удочки, банку с червями и побежал к своему приятелю Вите звать его на рыбную ловлю.
    С Витей они встретились по дороге. Тот бежал с удочками к Серёже.
    — Вот это здорово! — обрадовались оба. — У нас всё согласованно. Чтоб без промедлений!
    И мальчики, подмигнув друг другу, весело направились за деревню к реке.
    Твёрдая, будто укатанная, дорожка юркнула в густые заросли ивняка. Ребята не без труда пробрались сквозь цепкие ветви на берег.
    Река раскинулась перед ними широкая, полноводная.
    — Смотри, Витя, вода совсем синяя, — сказал Серёжа. — Это всегда так бывает к осени.
    Витя тоже взглянул на синюю реку, на первые жёлтые листья, плывущие возле берега, и хмуро ответил:
    — Да, лето прошло. Прощай теперь купание, рыбалка...
    Мальчики слазили под большой ивовый куст, достали оттуда два самодельных весла, отвязали стоявшую под ракитой плоскодонную лодку и поплыли вверх по реке к заветному местечку под крутояром. Это место было им хорошо знакомо. Там брались крупные окуни, а иной раз попадали подлещики.
    Добравшись до крутояра, рыболовы опустили на дно вместо якоря тяжёлый камень на верёвке. Лодка сразу остановилась, слегка покачиваясь от медленного течения воды.
    Пока Витя не спеша развязывал свои снасти и надевал на крючки насадку, Серёжа уже закинул две удочки.
    — Да не копайся же ты! — нетерпеливо сказал он приятелю.
    Наконец и Витя тоже всё наладил, закинул удочки, и оба, усевшись поудобнее, стали ждать поклёвки.
    Не упуская из виду своих поплавков, ребята в то же время поглядывали по сторонам, на широкий, уже по-осеннему хрустально чистый простор реки. Её левый берег, который подмывала вода, был крутой, облесённый. Старые разлатые берёзы и сосны точно спускались по глинистому откосу к реке. Они хватались за выступы берега крючковатыми обнажившимися корнями. Тут же, на рыхлых глинистых оползнях, примостились какие-то кустики. Всё было ещё зелёное, и только вдали, на самой излучине, будто огонь костра в безветренный день, ярко краснел одинокий куст рябины — первый вестник наступающей осени.
    А на правом луговом берегу близость осени чувствовалась ещё сильнее. Высокая густая трава давно была уже скошена и смётана в стога. Они темнели на гладком, ровном лугу и словно манили ребят забраться на самый верх и скатиться с этой зелёной горки из трав и цветов, от которых так славно пахнет горячим, но уже уходящим летом.
    — Гляди, что это: облачко или дымок? Вон, вон, над стогами! — сказал Серёжа. — И так быстро движется!
    — Вижу, — кивнул головой Витя.
    Оба смотрели на странное облачко, которое неслось над самой землёй, всё увеличиваясь и приближаясь.
    — Это птицы! Стая птиц! — первый разглядел Витя. — Ой, сколько их! Сюда летят.
    Птицы действительно летели к реке. Их было очень много, несколько сотен небольших тёмных птиц. Они летели одной плотной стаей, чуть не касаясь друг друга.
    Подлетев к самой реке, вся стая, будто по команде, круто развернулась, потом сделала в воздухе ещё один разворот и со страшным шумом, гамом облепила прибрежные кусты и деревья. Щёлканье, свист, трескотня наполнили воздух.
    — Скворцы! Скворцы! — обрадовались ребята. — В стаю сбились, собираются улетать на юг.
    — А вот и ещё один путешественник, — улыбнулся Серёжа, поймав рукой летевшую в воздухе тонкую нить паутины; на конце её сидел крохотный паучок.
    Серёжа приподнял руку.
    Набежавший ветерок сорвал с его пальцев лёгкую паутинку, и она вновь полетела куда-то вдаль, через речку, к разросшимся на берегу ивовым кустам. Там, верно, и задержалась, прицепившись к ветвям.
    — Так молодые паучки осенью и расселяются из гнезда, — сказал Серёжа. — Мне об этом папа рассказывал. Очень занятно у них получается. Выберется паучок куда-нибудь на верхушку стебля и выпустит из себя паутинку. Ветер подхватит её, понесёт далеко-далеко, а паучок на ней и полетит, как на парашюте. Где на землю опустится, там и зимовать будет.
    — Это ловко, — одобрил Витя. — Смотри, сколько паутины над рекой летит. Значит, всё паучки путешествуют?
    — Конечно, — ответил Серёжа.
    — А что это там плывёт? — вдруг спросил Витя, указывая на какие-то тёмные точки, которые плыли по реке, постепенно приближаясь к лодке.
    — Наверное, листья или сучки... — ответил Серёжа. — Гляди, у тебя клюёт!
    Витя вытащил хорошего окуня. Он сорвался с крючка уже в лодке, начал прыгать по дну, и ребята его чуть не упустили.
    Посадив рыбу в ведёрко и взглянув снова на речку, мальчики едва не вскрикнули от изумления: то, что они издали приняли за плывущие сухие листья, в действительности были какие-то зверьки. Они старались переплыть реку с лесного берега на луговой, но сильное течение сбивало их и несло вниз по реке.
    Зверьков было очень много. Всюду из воды высовывались тёмные головки и, будто веточки, торчали намокшие длинные хвосты.
    — Белки, — тихо сказал Витя, когда течение поднесло некоторых зверьков поближе к лодке. — Кто же их в речку загнал?
    — Верно, в другие леса перебираются, где еды побольше, — так же тихо ответил Серёжа, не спуская глаз с плывущих зверьков.
    — Смотри, выплыть не может! — вдруг вскрикнул Витя. — Сейчас утонет! И другая тоже! Уже захлёбывается!
    — Давай помогать! Перевезём их через речку, — мигом решил Серёжа.
    — Давай!
    Ребята подняли со дна груз, и лодка медленно поплыла по течению.
    Витя тут же взялся за вёсла и стал грести, а Серёжа, стоя на носу, ловко подхватывал сачком плывущих белок и сажал их в лодку.
    Измокшие, обессиленные зверьки даже не пытались выскочить из неё. Они только бежали подальше от людей, на корму, и там, собравшись в кучу, сидели на лавочке и на бортах.
    — Высадим этих на берег, а то уж и места нет, — весело сказал Серёжа. — Ишь как сбились! Сейчас в воду попадают.
    Витя причалил лодку кормой к берегу. Белки мигом выскочили из неё и побежали по скошенному лугу прочь от реки.
    — Наверное, в те леса, — указал Серёжа на синевшие вдали вершины. — Далеко им бежать, километров десять, не меньше.
    — Да, нелёгкое путешествие, — ответил Витя, и мальчики вновь начали помогать зверькам переправляться через глубокую реку.
    Ребята трудились больше часа, а зверьков в реке всё не убавлялось. Казалось, все белки, живущие в лесах на левом берегу, решили вдруг переселиться на правый луговой и бежать по нему за десятки километров искать какие-то другие леса, богатые шишками, орехами и желудями.
    Наконец маленькие переселенцы, кажется, все уже закончили свою опасную переправу, и река опустела.
    Мальчики облегчённо вздохнули, разминая усталые руки.
    — Вот это была работа! — весело сказал Серёжа.
    — Да, повозились здорово. Зато сколько мы их спасли! — ответил Витя. — А почему они знают, что в тех лесах за рекой больше еды?
    — Откуда ж им это знать? — ответил Серёжа. — Так, бегут наудачу, пока не наткнутся... Ну, поплывём домой. Хорошо, что теперь по течению плыть.
    Витя снова взялся за вёсла.
    — Постой, ещё одна, — вдруг сказал он, заметив плывущую белку. — Подберём её.
    Однако не успел Витя даже повернуть лодку, как большой коршун, кружившийся над рекой, камнем упал в воду и тяжело поднялся, держа в когтях схваченного зверька.
    В тот же миг ребята так завопили, что даже сидевшие на кустах скворцы разом сорвались с мест и полетели прочь от реки.
    Перепуганный этим воплем, коршун метнулся в сторону, выронил добычу и поспешно убрался подальше от речки в лес.
    Но зверёк, видно, всё-таки пострадал от когтей хищника. Упав в воду, он снова пустился вплавь, однако плыл уже тяжело, вот-вот готовый скрыться под воду.
    — Не успеем, утонет, — задыхаясь от волнения, шептал Серёжа.
    Он стоял на носу лодки с сачком в руках, готовый, кажется, сам броситься в воду на помощь зверьку.
    Витя, стиснув зубы, грёб изо всех сил.
    — Скорей, скорей! — повторял Серёжа. — Опоздаем!
    И, когда ребята были уже в двух шагах, последние силы оставили зверька, и он, отчаянно зашлёпав лапками, исчез под водой.
    Лёгкий кружок разошёлся на том самом месте, где только что плыл маленький лесной путешественник.
    — Утонул! — вскрикнул Серёжа, наугад черпая сачком и выхватывая его из воды. — Вот он! Поймал! — тут же не своим голосом завопил он.
    Витя бросил вёсла и мигом повернулся к товарищу.
    В подсачке у Серёжи слабо шевелилось что-то живое.
    Мальчики бережно вынули измокшего, совсем ослабевшего зверька.
    Серёжа снял с себя куртку, постелил её на корму и положил спасённую белку.
    К радости ребят, зверёк очень скоро оправился от неудачного купания.
    Он привстал, отряхнулся, потом уселся поудобнее на корточки и начал передними лапками отжимать воду со своей вымокшей шкурки и с длинного, слипшегося хвоста.
    Белка отряхивалась и приводила себя в порядок, вовсе не обращая внимания на ребят.
    — Повезём-ка её домой, — сказал Витя, — а то ведь она здорово измучилась, да и от других белок отстала. Где она их теперь ночью найдёт?
    — Ну что ж, — согласился Серёжа.
    И мальчики поплыли домой.
    Начало быстро темнеть. Над водой закурился туман. А вверху, над головами ребят, уже зажглись звёзды; не те, что еле мерцают в душные летние ночи, но по-осеннему острые и лучистые, как морозные иглы в поблёкшей траве.
    Было уже темно, когда Серёжа и Витя приплыли в деревню.
    Дома они посадили белку в клетку. За ночь она совсем отдохнула. А наутро ребята отнесли зверька в заречный лес и выпустили на волю.

    ДЖЕК И ФРИНА

    Конец августа. Раннее утро. Солнце только что поднялось из-за верхушек соснового бора и осветило просторное моховое болото. По краям оно поросло частым березняком. Среди него темнеют одиночные молодые сосенки.
    Вся земля в низинах покрыта зелёным мохом, а на буграх — целые заросли брусники, черники, гонобобеля.
    В воздухе пахнет свежестью, багульником и каким-то особенным запахом вянущих трав и листвы.
    Вон на берёзках уже золотятся первые пряди. Отдельные листья, как жёлтые бабочки, кружатся в воздухе и садятся на землю, на зелёные шапки мха.
    Ночами уже по-осеннему серебрят землю обильные холодные росы. А на восходе солнца всё кругом — земля, кусты и деревья, — всё искрится разноцветными огоньками, будто в каждом листке, на каждой травинке вспыхнул да так и остался гореть утренний солнечный луч.
    Но особенно ярко сверкают обрызганные росой паутинные звёзды. Ими украшены ветви кустов и деревьев. И в каждой звезде, в самом центре, как крупная жемчужина, сидит паук-крестовик.
    Я осторожно пробираюсь среди кустов, отяжелевших от ночной росы. Мой пойнтер Джек деловито обнюхивает моховые кочки, заросли брусники, черники в поисках тетеревиных бродков. Это следы, которые оставляют птицы, бродя по росистой траве. В этот утренний час тетерева выходят кормиться из лесной чащи. Самое время застать их на открытых полянах.
    Джек уже стар, чутьё у него ослабло, но зато с каким мастерством разбирается он в запутанном, сложном рисунке тетеревиных бродков! Наконец выходной птичий след найден. Джек осторожно отправляется по нему к ближайшим кустам, к молодым берёзкам и там замирает на стойке.
    Я подхожу, командую: «Вперёд!» Джек нерешительно делает шаг, другой, и из-под кустов, из густой, слегка завядшей травы, с шумом взлетают тетерева.
    Вскидываю ружьё, стреляю. Одна из птиц падает, сбивая с берёзок жёлтые листья. Джек видит её падение, слышит, как она тяжело шлёпнулась на сырую землю, но продолжает стоять, не трогаясь с места. И, только когда я посылаю его вперёд, он опрометью бросается в кусты и через минуту выходит оттуда, неся во рту убитого тетерева. А какое блаженство выражает его собачья морда! Он забавно морщит нос, улыбается и суёт мне в руки добычу. Но, когда я хочу её взять, он чуть-чуть придерживает зубами, будто желая продлить этот миг нашего охотничьего торжества.
    — Ну отдай, отдай, пожалуйста, — ласково говорю я.
    Джек отдаёт и во все глаза глядит, как я прячу добычу в сумку. На его мягких губах и даже на кончике носа прилипли тетеревиные пёрышки. Я снимаю их, и мы отправляемся дальше.
    Но бывает и так. Скроется Джек где-нибудь за кустами да там и станет на стойку. А я не вижу, не знаю, где он. Бегаю по кустам, ищу, зову, даже иной раз охрипну — Джек не идёт. Но почему же? Ведь он слышит меня. Почему же он не отойдёт со стойки, не подбежит ко мне? Вместе бы мы куда скорее опять подошли к найденной дичи. Неужели такой умный пёс не может понять самую простую вещь? Ведь, кажется, сообрази он, что нужно сделать, когда я не вижу его, подойди ко мне сам, насколько осмысленнее, интереснее сделалась бы охота. Нет, значит, страсть, которая приковала Джека к затаившейся дичи, так сильна, что в этот миг лишает его природной смекалки. Ничего уж тут не поделаешь.
    Обычно мы охотимся с Джеком всё утро, пока тетерева не уйдут в чащу. Тогда мы возвращаемся домой в деревню.
    На крыльце меня поджидает жена. Возле неё на солнышке греется Фрина — красный сеттер, баловень и любимица.
    Увидя нас, Фрина вскакивает, стремительно бросается навстречу. Подбежит к Джеку и начинает его обнюхивать. При этом Джек обычно стоит в позе победителя, гордо подняв голову и вытянув в струнку свой «прут».
    С особым старанием Фрина обнюхивает морду Джека, тычет нос ему прямо в губы, будто целует его. От мягких Джекиных губ, наверное, пахнет тетеревами, которых он недавно держал во рту, подавая мне дичь, и этот запах для Фрины куда приятнее, чем для нас самые тонкие, дорогие духи.
    — Хоть бы разок взял на охоту Фрину! — укоризненно говорит мне жена.
    — Ну зачем её брать? — отвечаю я. — Ведь ты же сама знаешь. Пробовали её натаскивать, в позапрошлом году целое лето жила у егеря. Вернул назад, сказал — никуда не годится.
    — Да знаю! — с досадой отвечает жена. — Не для охоты возьми, а для неё самой. Видишь, как она радуется, когда вас встречает.
    Но ходить на охоту с негодной собакой только ради её удовольствия мне, признаться, совсем не хотелось. Я продолжал охотиться с Джеком, а Фрина оставалась дома.

    __________

    И всё-таки однажды жена упросила меня взять Фрину в лес, в настоящие тетеревиные места. Это было уже в сентябре.
    В прохладный осенний денёк мы пошли на лесные вырубки. Там росло пропасть брусники и обычно держались тетерева. Джека на этот раз я оставил дома, а чтобы он не волновался, ружья с собой тоже не взял.
    Жена всю дорогу вела Фрину на поводке, чтобы та зря не бегала по лесу, не гонялась за птичками.
    — Ну, Фринушка, найди-ка нам тетерева, — ласково сказала жена, гладя собаку и спуская её с поводка.
    Почувствовав себя на свободе, Фрина со всех ног помчалась в лес. В один миг скрылась с глаз.
    Я попробовал вернуть её и заставить искать как полагается, не тут-то было: Фрина не слушалась ни окриков, ни свистка.
    Она носилась по лесу словно вихрь, только изредка попадаясь нам на глаза.
    — Теперь сама видишь, — сказал я жене, — на охоте она никуда не годится — летает как полоумная, всё живое разгонит.
    — Да, вижу, — нехотя согласилась жена.
    Мы пошли не спеша по лесной тропинке по направлению к дому, уже больше не обращая никакого внимания на Фрину, — носись себе сколько душе угодно! Изредка я только посвистывал, чтобы она знала, где мы, и не потерялась в лесу.
    Но вот Фрина, очевидно вдоволь набегавшись, явилась к нам сама, и какая-то виноватая, смущённая. Подходит нерешительно, уши прижала, глядит прямо в глаза.
    — Ты что, испугалась чего-нибудь? — спросила жена.
    Собака приостановилась и неожиданно совсем легла.
    В чём же дело? Мы позвали её и тихонько пошли по дорожке. Глядим — не идёт за нами. Всё на том же месте лежит, а сама глядит на нас, глаз не спускает.
    — Что-то неладно. Уж не укусила ли её змея? — забеспокоилась жена.
    Мы подошли к собаке.
    И вдруг она робко приподнялась и тихо-тихо пошла прочь в кусты. А сама всё оглядывается, смотрит — идём ли мы за нею.
    — Она нас куда-то ведёт, — сказала жена.
    — Да куда там вести, просто так, дурака валяет, — ответил я.
    Мне уже надоело это бесцельное хождение по лесу. То ли дело пройтись теперь по этим же вырубкам с ружьишком, с Джеком! А то лезь через кочки, через кусты невесть куда и зачем.
    Но Фрина кралась всё дальше и дальше, с каждым шагом всё тише, всё осторожнее и наконец совсем остановилась, замерла, будто на стойке. Это ещё что за фокус?!
    — Ну, иди, иди хоть куда-нибудь! — с досадой сказал я, шагая вперёд мимо собаки.
    И вдруг прямо из-под моих ног с громким квохтаньем взлетела тетёрка.
    Фрина не выдержала, бросилась за ней.
    — Назад, назад! — закричал я.
    Отбежав немного, собака вернулась и с виноватым видом легла у моих ног.
    Мы с женой стояли в полном недоумении. То, что Фрина погналась за птицей, неудивительно — она ведь была почти не обучена и дома тоже носилась за всякими птичками.
    Но вот что совсем непонятно: почему Фрина так долго вела нас по лесу и в конце концов наткнулась на эту тетёрку?
    Так и не разобравшись, в чём дело, мы пошли по дорожке к дому, а Фрина вновь исчезла в лесу. Но теперь мы уже невольно прислушивались к лёгкому хрусту сучьев или к шелесту сухой листвы под её быстрыми ногами.
    И вдруг Фрина снова явилась к нам с таким же виновато-растерянным видом и приостановилась возле дорожки, взглядом прося идти за нею. На этот раз мы сразу пошли за собакой.
    Осторожно, крадучись, она пробиралась между деревьями, между кустами, наконец вывела нас на полянку и там замерла на стойке.
    — Вперёд!
    Из кустов можжевельника вылетел целый выводок по-осеннему взаматеревших тетеревов. От шума крыльев Фрина даже присела.
    — Умница, молодец! — в восторге воскликнул я.
    Теперь уже сомнений не было — Фрина сама, без всякого руководства, отыскивала дичь, но не становилась на стойку, а возвращалась к нам и вела нас к найденной птице.
    Вот так сюрприз! Жена от радости бросилась обнимать и целовать свою любимицу. Я был тоже чрезвычайно доволен. Но как же егерь-то, у которого Фрина находилась в натаске целое лето, ничего не заметил и вернул её как совсем непригодную?
    Всю дорогу к дому мы с женой говорили о Фрине. Ведь возвращаться со стойки её никто никогда не учил. Значит, она сама сумела преодолеть охотничью страсть, которая заставляла её замереть возле птицы. Привязанность к людям у неё оказалась сильнее. А может быть, Фрина по-своему, по-собачьему, как-то сообразила, что именно так и следует поступать. Во всяком случае, Фрина сделала то, чего не смогли сделать ни Джек, ни другие собаки, которых я до сих пор имел.

    __________

    С этого дня я начал брать на охоту обеих собак. Но где же старому Джеку было угнаться за быстрой как ветер Фриной!
    Она носилась по лесу, отыскивала тетеревов и, только когда, бывало, найдёт, возвращалась к нам и вела вслед за собою.
    Но Джек, даже глядя на Фрину, не мог усвоить её повадки. Разыскав дичь, он, как и прежде, упорно стоял на стойке, не двигаясь с места, сколько бы я его ни звал.
    Так и не понял старик, чего от него я требую. Смекалка Фрины оказалась не для него.

    НОСАТИК

    Лес уже сбросил листву. Дни наступили пасмурные, но тихие, без ветра, настоящие дни поздней осени. В такую пору хорошо надеть тёплую куртку, высокие сапоги, взять ружьё и отправиться на охоту.
    Есть что-то особенно привлекательное в этих тусклых осенних днях. Идёшь по лесной тропинке среди молодых берёзок, дубов, осинок, среди кустов орешника. Кругом тишина — ни пения птиц, ни шороха листьев, только изредка упадёт на землю тяжёлый созревший жёлудь.
    На голых сучьях повисли капли росы — следы ночного тумана. Природа как будто задумалась, будто ждёт прихода зимы, ждёт, когда мягкие хлопья снега укроют всю землю и нарядят в пушистую шубу голый прозябший лес.
    А пока что стоит он, хмурый и прозрачный.
    Далеко видно кругом сквозь тонкий узор облетевших веток.
    Легко дышит осенней свежестью грудь, и невольно тянет идти всё дальше и дальше вперёд по влажной, укрытой жёлтой листвой тропинке. Идти и поглядывать по сторонам на последние, уцелевшие на ветвях бурые листья, на огромные, совсем разбухшие от старости и дождей грибы шлюпики и слушать, слушать до звона в ушах эту чуткую тишину осеннего леса.
    Не раз приходилось бродить мне с ружьём в такие деньки, разыскивать с помощью моего друга Каро затаившихся под кустами длинноносых лесных куликов-вальдшнепов.
    Поздняя осень — самое время для такой охоты. Готовясь к отлёту в южные страны, лесные длинноносики выбираются из глухой чащи на более открытые места: опушки, поляны. В эту пору вальдшнепов в наших лесах становится значительно больше. К местным птицам присоединяются ещё пролетающие из северных мест.
    Пока стоят тёплые дни, вальдшнепы не торопятся улетать на юг и гостят у нас. В иные дни их бывает так много, что собака становится на стойку почти под каждым кустом. Осеннее скопление вальдшнепов у охотников называется высыпкой. Птицы и вправду как будто высыпали откуда-то и рассыпались по всему лесу. А пройдёт день-другой, и в тех же местах не найдёшь ни одного долгоносика: значит, уже улетели дальше к югу.
    Летят вальдшнепы не днём, а ночью. Поэтому не увидишь, когда они успели исчезнуть из наших мест.
    Так и со мной однажды случилось. Ещё накануне я попал на хорошую высыпку, а через день — хоть шаром покати — ни одного вальдшнепа не найду. Облазили мы с Каро все заветные уголки — пусто. Ничего не поделаешь, — значит, ночью отбыли. Так и пошли мы домой ни с чем.
    Вышли на широкую просеку. Каро не спеша трусил впереди.
    Вдруг пёс метнулся в сторону, будто кто-то невидимый дёрнул его за шею, метнулся и замер на стойке.
    Я сразу понял: Каро с ходу почуял дичь. Это её манящий запах как магнит притянул к себе пса и заставил застыть на месте. Я приготовился к выстрелу.
    — Вперёд!
    Собака сделала шаг, другой и вновь замерла. А птица всё не вылетает.
    Подхожу ближе.
    — Ну, вперёд же!
    Каро дрожит от волнения, припал на все четыре лапы, словно готовясь к прыжку, но не двигается.
    — Да где ж она? Выгоняй скорее!
    От возбуждения Каро совсем припал к земле.
    Гляжу: прямо перед его мордой среди листвы какой-то пёстрый комочек. Вальдшнеп. Сидит и не шелохнётся. Собачий нос от него на четверть, не дальше.
    Бедный старый Каро! Какие муки переживает он в эти секунды! Ведь прямо в нос ему ударяет крепчайший запах дичи. Каро не только чует, он видит дичь. Глаза его широко раскрыты и устремлены в одну точку. Из открытого рта вырывается порывистое дыхание.
    А вальдшнеп сидит всё так же неподвижно, будто неживой.
    Я наклоняюсь, протягиваю к птице руку.
    Пёстрый комочек вмиг оживает. Птица вскакивает и неуклюже бежит в кусты. Тут Каро не выдерживает. Прыжок — и носатый беглец уже схвачен.
    Но ведь это же преступление, преступление против собачьей науки: схватить дичь без разрешения хозяина!
    Каро и сам чувствует всю тяжесть такого проступка.
    Он виновато глядит на меня, виляет хвостом, но вальдшнепа не выпускает. Каро держит его во рту так осторожно, что не придавит, не сомнёт ни одного пёрышка.
    — Что же ты наделал? — с напускной суровостью говорю я. — Ай-яй-яй! Давай-ка его сюда!
    Пёс сразу чувствует, что я не очень сержусь, — значит, всё хорошо. Он подбегает ко мне, суёт в руки свою добычу.
    Я беру вальдшнепа и внимательно осматриваю: «Почему же он не взлетел? Может, повреждены крылья? Нет, всё в порядке. И не больной. Ишь какой толстый, прямо весь налитой. В чём же тут дело?»
    На груди у птицы перья взъерошены. Осторожно раздвигаю их. На теле синий кровоподтёк, как от ушиба. Скорее всего, на лету вальдшнеп обо что-то сильно ударился.
    Я оглядываюсь по сторонам. Вдоль просеки тянутся телеграфные провода. Вот и разгадка. О такие провода в тёмные ночи нередко разбиваются перелётные птицы. Я ещё раз осматриваю своего пленника. Кости целы, значит, только ушибся. Это скоро пройдёт.
    Я решил на день-другой взять носатого путешественника к себе на дачу. Пусть посидит, пока оправится, а то здесь, в лесу, его мигом разыщет лисица.
    Принёс я вальдшнепа и посадил в просторный фанерный ящик; сверху закрыл мягким платком, чтобы он головку себе не разбил, если начнёт взлетать и биться. Но вальдшнеп оказался на редкость спокойным. То ли он от ушиба ещё не оправился, то ли уж такой непугливый попался.
    В ящик я поставил поилку с водой, настелил моху и побольше сырой опавшей листвы — целую кучу из леса принёс. В листве всякие червячки, жучки, личинки водятся. Вальдшнепы их всегда оттуда добывают, этим питаются. Я постарался создать своему носатику привычную для него обстановку.
    В первый день он ничего не ел, не пил, всё в уголке сидел нахохлившись. А на второй день начал по ящику расхаживать. Заглянул я в щёлочку: вижу — бродит мой вальдшнеп по листьям, степенно так расхаживает. Потом запустил в них клюв и ну давай в листве копаться. Что-то нашёл, съел и вновь за своё принялся. Комично так у него получается. Нос длинный, прямой, он им, как палочкой, листву ворошит. Вот опять схватил что-то. Гляжу — вытащил червяка, хотел проглотить, приподнял голову, а на носу лист нанизан. Как тут быть?! И червяка упустить не хочется, и лист с носа не сбросишь. Потряс головой — ничего не выходит. Потом опустил клюв, наступил лапой на лист, сразу стащил, а червяка всё же не отпустил — съел его. Видно, дело на поправку пошло.
    Ещё денёк продержал я в ящике крылатого пациента, а потом посадил в кошёлку и в лес отнёс.
    Несу, а сам думаю: «Полетит или нет? Может быть, у него что-нибудь в мускулах повреждено? Ну что же, если не полетит, пусть тогда живёт у меня в ящике. Только какая же это жизнь для лесной вольной птицы?»
    Принёс своего носатика на поляну, открыл кошёлку: «Лети куда хочешь!»
    Вальдшнеп долго мешкать не стал — взмахнул крыльями и полетел. Так и замелькал среди тонких голых берёзок.
    А я ему вслед:
    — Прощай, носатик! Вперёд осторожней будь, на проволоку не налетай. Да ещё вот что запомни: не попадайся мне под ружьё. Лежачего я не бью, а уж коли взлетел, тогда держись!

    ВОДЯНОЙ

    На дворе была уже осень, но погода стояла тихая, тёплая. Ребята только мечтали, чтобы она дотянула до воскресенья. И вот в субботу, вернувшись из школы, пообедав и быстро собрав всё, что нужно для рыбной ловли, трое друзей отправились с ночёвкой на озеро. На место пришли ещё засветло.
    Коля и Вася так и рвались сразу же приняться за ловлю. Они в этом деле были ещё новички.
    Зато Петя, старший, из них, был опытный, «старый» рыбак. Он уже не раз вместе с отцом совершал такие походы и за свою рыбацкую жизнь самостоятельно поймал двух щук и одного судака.
    Петя был за главного. Товарищи слушались его беспрекословно. Вот и теперь он решил, прежде чем начать ловлю, устроить всё хорошенько с ночлегом. Ну-ка ночью пойдёт дождь, поднимется ветер — куда тогда в темноте деваться? А ведь осенняя ночь длинная, не то что летом, когда заря с зарёй сходятся.
    Пете самому до смерти хотелось поскорее закинуть удочку в воду и вытащить полосатого окуня или серебристую плотвицу. Хотелось, да ничего не поделаешь: настоящий рыбак должен быть предусмотрителен.
    Ребята пошли искать подходящее место для ночлега. К счастью, им повезло: среди дубовых кустов на самом берегу озера они отыскали старый шалаш. В нём, наверное, летом жили покосники. Шалаш был крепкий — ни дождь не промочит, ни ветер не пробьёт, а внутри настлано сено. В общем, приют для ночлега нашёлся. Перед шалашом темнело выжженное место от прежних костров. Там даже ещё сохранились воткнутые в землю рогатинки. Оставалось только срезать палку для перекладины, чтобы вешать над огнём котелок да заготовить сушняку. С этим делом ребята справились очень быстро. Вот ночлег и готов, теперь можно со спокойной душой приняться за ловлю.
    Петя уселся неподалёку от шалаша, под ольховым кустом, и закинул удочки.
    Как хорошо было кругом! Озеро, где они собирались рыбачить, было неширокое. По краям оно всё поросло тростником, а с берега в воду свешивались ветви ольховых кустов.
    На противоположном берегу к самому озеру подходил невысокий холм, весь поросший молодым осинником. Теперь, поздней осенью, осинки уже облетели. Тростник тоже поблёк. Зато само озеро казалось ярко-синим и так красиво выделялось среди увядшей растительности!
    Солнце садилось. Его лучи мягко освещали голый лесок, рыжеватый поредевший тростник и спокойную воду озера.
    Рыба на закате бралась хорошо. Петя наловил полное ведёрко окуней и плотвы. У Коли тоже дело шло на лад. Он терпеливо сидел возле другого куста и частенько потаскивал из воды то окунька, то плотвичку. Зато Вася никак не мог усесться. Он поминутно перебегал с одного места на другое, нигде ему не нравилось. И чем больше он бегал, тем меньше были результаты его трудов: за всю зорю он поймал только двух окуньков.
    Но Вася не унывал:
    — Ничего! Вот найду подходящее местечко, сразу щуку килограмма на два, а то и на три выхвачу! Не чета вашим малявкам. Одной моей рыбины и на уху и на жаркое хватит.
    Петя неодобрительно хмурился: «Нет, из него настоящий рыбак не выйдет. Секунду на месте не усидит. Вот Колька иное дело. У этого парня терпение, выдержка. Только закидывать удочку плохо ещё умеет. Как кнутом по воде стегает. А нужно бросать потихоньку, чтобы рыбу не распугать. Придётся, видно, с ним подзаняться».
    Половили ещё с полчасика. Начало быстро темнеть, уже трудно было разглядеть на воде поплавки. Петя решил, что пора кончать. Он смотал удочки и пошёл к шалашу разводить костёр, кипятить чай. Скоро на огонёк подошли Коля и Вася.
    — Вон сколько я наловил! — торжествующе сказал Коля, показывая целую связку рыбы.
    — Молодец! — похвалил Петя. — Ну, а где же твоя щука? Где твой улов? — спросил он у Васи.
    Тот весело мотнул головой в сторону озера:
    — Там, плавает! Я завтра её поймаю, а то за ночь ну-ка испортится.
    — Лови, лови, — насмешливо ответил Петя, подбрасывая сушняк в костёр.
    Вскоре вода в котелке вскипела. Ребята разлили чай по кружкам, достали из мешочков еду и поужинали с большим аппетитом. Такого вкусного ужина дома они никогда не ели.
    — Ну, а теперь живо на боковую, — скомандовал Петя, — чтобы утреннюю зорю не проспать. На заре самый клёв.
    Все трое, забравшись в шалаш, устроились поудобнее на сене и собрались спать. Только сон почему-то никак не приходил. Ребята ворочались с боку на бок и всё прислушивались к таинственным звукам ночи.
    Вот где-то вдали раздался протяжный, стонущий крик. Кто это так кричит — зверь или птица? Над шалашом послышался свист крыльев. Наверное, пролетели утки...
    А что это завозилось на берегу в осиннике? Зашуршала опавшая листва, будто кто-то ходил по лесу. Может, какой-нибудь зверь? Как бы ещё не забрался к ним в шалаш.
    Ребята затаились, чутко прислушиваясь.
    А неведомый ночной гость всё продолжал разгуливать в темноте и шуршать листвой. Потом всё стихло, только издали едва донёсся хруст древесины. И вдруг в ночной тишине раздался треск, шум падающего дерева.
    Ребята в страхе ещё плотнее прижались друг к другу. Кто же это хозяйничает ночью в лесу?
    Вот опять зашуршала опавшая листва, словно по ней тащили тяжёлую ветку, затем послышался лёгкий всплеск воды.
    Вася схватил Петю за руку, зашептал в самое ухо:
    — В воду влез, как бы к нам не приплыл!
    Петя ничего не ответил. Ему самому было жутко. Коля тоже молчал, прижавшись в самом углу шалаша.
    А в это время на другом берегу озера творилось что-то неладное: то и дело шуршала сухая листва, потом раздавался плеск воды; видно, непрошеный гость, пользуясь темнотой, стаскивал что-то с берега, плыл куда-то и снова выбирался на берег, в осиновый лес.
    Вот опять с треском упало дерево, и вновь послышался шорох сухой листвы. Это «он», наверное, тащит тяжёлую ветку прямо в воду. В воде что-то делает с ней... И вдруг как шлёпнет веслом по воде!
    Ребята даже вздрогнули: что же это такое?
    — Водяной! Я боюсь! — зашептал Вася.
    — Какой тебе водяной? — также шёпотом отозвался Петя.
    — А кто же?
    — Не знаю.
    — Молчите, а то ещё услышит, сюда приплывёт! — отозвался из угла Коля.
    Ребята продолжали лежать и слушать.
    Возня на берегу и в воде не прекращалась, но к ним в шалаш никто не приходил. Утомлённые бессонницей, дети под утро понемногу привыкли к этим странным звукам. Наконец усталость взяла своё, и они, прижавшись друг к другу, не заметили, как уснули.
    Проснулись ребята, когда уже начало светать. Всё озеро было покрыто густым туманом. В шалаше стало сыро, холодно. Вот бы теперь развести костёр, согреться! Но мальчики не знали, что делать. А ну как тот, кто всю ночь возился на озере, где-нибудь здесь, в кустах? Как выскочит да как бросится! Лучше уж потерпеть, подождать, когда совсем рассветёт.
    К счастью, светало быстро. Вот уже хорошо заметны прибрежные кусты и лес на другом берегу. Туман не висит над озером сплошным белым пологом. Лёгкий ветер разгоняет его, и он плывёт над водой белыми клочьями. Над лесом тихо загорается зорька.
    По мере того как становилось светлее, к ребятам возвращалась смелость.
    Петя первым, собравшись с духом, вылез из шалаша. Он с некоторым недоверием взглянул на прибрежные кусты и не без опаски приблизился к ним. Но в кустах никого не оказалось.
    — Полно валяться! Вылезайте! Давайте чай кипятить! — крикнул он ребятам.
    Коля и Вася, поёживаясь, тоже выбрались из шалаша, подложили в костёр сухих веток, развели огонь.
    Весёлый треск огонька и тепло от него прогнали у ребят последний страх. Было только любопытно узнать, кто же это всю ночь куролесил на озере.
    — А может, приснилось? — нерешительно сказал Вася.
    — Бона — всем троим сразу приснилось! — отозвался Петя.
    Вскоре ребятам пришлось окончательно убедиться в том, что ночные «чудеса» совсем не сон. Когда рассвело и ветер разогнал с озера последние клочья тумана, приятели увидали, что в осиннике на берегу, у самой воды, валяются ветки. Вчера их там не было, это ребята хорошо помнили — ведь они обошли вокруг озера, собирая сушняк для костра. Мальчики решили осмотреть весь берег, не найдут ли там что-нибудь, что поможет установить, кто был таинственный ночной посетитель. Обошли озеро, вошли в лесок.
    На берегу были навалены свежие сучья и ветки. А вот и деревья, которые падали ночью.
    — Глядите, ребята, их будто ножом подрезали, — сказал Коля, разглядывая свежий пенёк.
    Верхушка пенька была не гладко спилена, а торчала округлым столбиком, и на нём ясно были заметны следы то ли стамески, то ли ножа. На земле, тут же, белели куски наструганной древесины.
    — Может, из деревни кто приходил, потихоньку деревья валил? — предположил Коля. — Топором-то страшно — стук будет, — вот ножом и орудовал. Вчера ночью срубил, а сегодня придёт, когда стемнеет, и все деревья домой утащит.
    — Наверное, так, — согласился Петя. — Только зачем же он в озеро лазил?
    — А сучья в воду кидал, чтоб порубку не обнаружили. Только всё покидать не успел. Вон сколько ещё осталось.
    — Хорошо, что нас не заметил, а то решил бы ещё, что мы подглядывали, — вмешался Вася.
    — Верно, верно, — ответил Коля. — Вон и ветки под берегом в воде торчат. Ишь, куда ухитрился засунуть!
    — Посмотрите, а это что? — неожиданно воскликнул Петя, глядя на землю.
    Ребята подбежали.
    На грязи у самой воды ясно виднелись свежие отпечатки лап какого-то зверя и тут же остался след, будто по земле тащили тяжёлую ветку.
    — Нет, ребята, тут не человек ночью орудовал, а зверь. Он и ветки в воду таскал, под берег запихивал, — сказал Петя. — Видите, целую вершину по грязи в воду волок. А знаете, кто так делает? Бобры.
    — Бобры? — изумился Коля. — Откуда же они здесь взялись? Разве у нас бобры водятся?
    — Прежде не водились. Их прошлым летом из Воронежского заповедника к нам привезли. Привезли и выпустили километров за двадцать отсюда, в глухое лесное озеро. Мне папа недавно об этом рассказывал.
    — А как же они сюда попали? — удивился Коля.
    — Вот это уж я не знаю, — ответил Петя.
    Вернувшись домой, мальчики рассказали обо всём Петиному отцу.
    — Верно, ребятки, — подтвердил он. — Конечно, это ночью орудовали бобры. Из лесного озера речушка течёт, вот по ней они и расселились в другие озёра. Теперь осень, бобры себе на зиму еду запасают, деревья валят, обгрызают сучья, тащат в воду под берега.
    Петя лукаво взглянул на Васю:
    — А вот он думал, что это водяной ночью балуется.
    Маленький Вася потупился и покраснел.
    — Ну и что ж, что он думал? — улыбнулся папа. — Бобр действительно зверь водяной. Вася вам и хотел об этом сказать. Правда ведь?
    — Правда, — тихонько ответил Вася.

    СМЫШЛЁНЫЙ ЗВЕРЕК

    Самая моя любимая охота осенью — по зайцам с гончими собаками. Идёшь в лес ранним утром. Лёгкий морозец выбелил землю, затянул лужи первым хрустящим льдом. А лес-то какой нарядный! Берёзы и клёны все жёлтые, осины — в красных одеждах, и среди них — тёмная густая зелень молодых ёлок. Шумят под ногами опавшие листья, пахнет грибами, лесной свежестью. Легко дышится осенним утром в лесу!
    Отвяжешь собак — они мигом исчезнут в кустах. Теперь слушай и жди. Собаки носятся где-то там далеко в лесу, принюхиваются к земле, ищут звериный след.
    Кругом тихо-тихо, изредка пискнет в кустах какая-нибудь птичка да зашуршит, цепляясь за ветки, сухой лист. Вдруг громкий, заливистый лай встряхнёт осеннюю тишину. Эхо подхватит его и разнесёт по далёким лесным отрогам. Это собаки нашли зайца и бросились по его следам. Скорей наперерез! Заяц не побежит далеко напрямик, он обязательно начнёт кружиться по лесу. Тут уж вся охота на быстроту и смекалку рассчитана: кто кого перехитрит — охотник ли сумеет перехватить зверя и тот выскочит прямо на выстрел, или зверь запутает по кустам свой след и собьёт с толку собак.
    Вот уж когда горячка! На весь лес заливаются гончие псы, а ты перебегаешь с дорожки на дорожку, ладишь попасть навстречу зверю. Да не так-то это легко среди лесной чащи. Думаешь, зверь тут проскочит, а он совсем в другом месте пробежал. Попробуй-ка угадай!
    А раз со мной осенью на охоте такой случай был. Нашли мои собаки в лесу зайца и погнали. Я — наперерез; стал на дорожке, жду. Слышу, гончие всё ближе, ближе, сейчас выскочит на меня косой. Впереди лесная вырубка, кусты да пеньки. Гоняют собаки по вырубке, бегают взад и вперёд, а зайца всё нет. Куда же он девался? Значит, запутал собак.
    Ждал я, ждал — ничего не выходит, не могут собаки зайца найти. Видно, нужно мне самому на помощь идти, разобрать, в чём там дело.
    Пошёл я, гляжу: посреди вырубки полянка, кустики мелкие, а среди них высокие пни стоят — мне выше пояса. Носятся мои собаки по кустам вокруг пней, нюхают землю, никак в заячьих следах не разберутся. Обегут полянку кругом — нет выходного следа. Значит, зверь не ушёл, тут он. Но куда же зайцу на полянке спрятаться? Лисица хоть в нору уйти может, а у зайца и норы не бывает.
    Вышел я на середину полянки, смотрю на собак, как они в заячьей грамоте разобраться не могут, и сам ничего не пойму. Потом случайно взглянул в сторону, да так и замер: в пяти шагах от меня на верхушке пня сереет пушистый комочек, притаился, глазёнки так и впились в меня. Сидит заяц на высоком пне на самом виду. Внизу кругом него собаки носятся, а рядом охотник с ружьём стоит. Жутко косому с пня соскочить прямо к собакам. Затаился он, сжался весь, уши к спине прижал и не шевельнётся.
    «Ах ты, — думаю, — плут косой, куда от собак забрался! Запутал следы, а сам вот где сидишь! Найди-ка его попробуй! Ну, да я хитрее тебя. Возьму и застрелю».
    Прицелился я, а заяц и не шевельнётся, глядит на меня, будто просит: «Молчи, не выдавай собакам!»
    Стыдно мне стало: не бежит от меня зверёк, словно доверяет мне, а я и убью его вот так — в пяти шагах, сидячего! Опустил я ружьё, потихоньку прочь отошёл. Вышел с вырубки на дорожку и в рог затрубил — отозвал гончих.
    — Идёмте дальше, — говорю, — других зайцев поищем, а этот сегодня самый трудный экзамен на хитрость сдал. Пускай себе живёт.

    ЛЕСНОЙ РАЗБОЙНИК

    — Папаша, папаша, волк козлёнка задрал! — кричали ребята, вбегая в дом.
    Сергей Иванович быстро встал из-за стола, надел ватник, прихватил ружьё и вышел вслед за детьми на улицу.
    Их домик стоял на самом краю деревни. Прямо за околицей начинался лес. Он тянулся на много десятков километров.
    Раньше в этом лесу встречались даже медведи, но давно уж перевелись. Зато зайцев, белок, лисиц и прочей лесной живности водилось немало. Наведывались и волки. Поздней осенью и зимой они подходили к самой деревне, и в глухие, угрюмые ночи нередко слышался их протяжный, тоскливый вой. Тогда все собаки в деревне забирались под клети, под избы и оттуда жалобно, боязливо подтявкивали.
    — Значит, опять окаянные заявились! — ворчал Сергей Иванович, быстро шагая с детьми по тропинке в лес.
    В лесу было совсем уже пусто. Весь лист давно облетел, и его прибило дождями к земле. Раза два выпадал даже снег, да потом снова растаял.
    Скотину давно не гоняли пастись. Она стояла на скотном дворе. Одни только козы ещё бродили по лесу, обгладывали кустарник.
    По дороге Анютка, дочка Сергея Ивановича, рассказывала отцу:
    — Пошли мы за хворостом, у деревни-то весь пособрали. Мы и подались к Гнилому болоту. Собираем сушняк. Вдруг слышим — за болотинкой наша коза как закричит, жалобно так! Саня говорит: «Может, козлёнок в яму свалился? Не выберется. Пойдём поможем». Мы и побежали. Минули болотинку, глядим — коза нам навстречу бежит, а козлёнка не видно. Мы на поляну, откуда коза бежала, глянули за кусты, а он там, да только мёртвый, весь истерзан, полбока вырвано.
    Сергей Иванович слушал, а сам всё ускорял шаги. Анюта и Саня еле за ним поспевали.
    Быстро дошли до болота, обогнули его. Вот и поляна. На ней ещё издали белели клочья шерсти растерзанного козлёнка.
    Сергей Иванович внимательно осмотрел остатки звериного пиршества. Он даже присел на корточки, стараясь разглядеть на земле следы зверя, но их невозможно было заметить среди прибитой дождями к земле жухлой травы.
    — Хорошо ещё, что козу не задрал, — наконец проговорил Сергей Иванович. — Должно быть, какой-нибудь одиночка, случайно забрёл. А если бы выводок — обоих бы прикончили.
    Так ни с чем и вернулись домой. Сергей Иванович приказал ребятам пасти козу возле деревни, далеко в лес не пускать.
    Первые дни Саня с Анютой точно выполняли наказ отца. Но больше никто не слыхал о сером разбойнике. У соседей в деревне тоже были козы, и их сперва попридерживали возле домов, а потом всё пошло по-старому — ребята сторожить бросили, и козы вновь разбрелись по лесу, опять начали уходить к Гнилому болоту, там по закрайку росли кусты тальника — самая вкусная для них еда.

    * * *

    В деревне уже совсем позабыли о случившемся. И вдруг — опять. Как-то под вечер во двор к соседям Сергея Ивановича примчалась их коза, вся в крови, на боку огромная рана.
    Опять побежали в лес, искали, искали, так зверя и не нашли.
    Сергей Иванович запер свою козу во двор, совсем не велел пускать пастись.
    Собрались деревенские охотники, стали советоваться, как же быть. Это, видно, не случайный зверь, не мимоходом забрёл. Он тут, в лесу, и живёт, никуда не уходит. Жаль, что снег долго не выпадает, тогда живо бы по следу разыскали. Сытый волк далеко от места кормёжки не уходит. Найдёт в лесу уголок поглуше, весь день проспит. Вот тут бы на него и устроить облаву. Но это всё хорошо зимой, по снегу, а если снега нет — пойди разыщи его. Лес велик, чаща да завалы, разве узнаешь, где он улёгся?
    Были в деревне собаки-лайки, но для охоты за волком они не годятся. С ними только по белке да по птице ходить. Так и порешили охотники ждать, когда выпадет снег.
    Это бы ещё ничего, да вот беда: и за белками теперь в лес с собакой опасно пойти. Убежит лайка далеко от охотника, найдёт белку на дереве, начнёт подлаивать, а серый разбойник уж тут как тут, вмиг подоспеет на собачий лай, сцапает собачонку, задушит — и поминай как звали. Утащит в самую чащу, всю съест, клочка шерсти не сыщешь.
    Больше всех загрустил Сергей Иванович. Очень любил он ходить на охоту за белками. И собака у него была самая первая в округе. Звали её Пушок. Бывало, в воскресный день отправятся в лес за белками, каждый охотник со своей лайкой. Разойдутся в разные стороны. Целый день бродят, только к ночи вернутся домой. «Ну, кто больше всех белок добыл?» Конечно, Сергей Иванович. Да, смотришь, ещё глухаря притащил, а то и куницу.
    «Цены нет твоему Пушку», — говорили охотники.
    Сергей Иванович и сам это хорошо знал.
    А вот если со стороны на Пушка поглядеть — невзрачный пёсик, ростом немного побольше кошки, мордочка остренькая, уши торчком, хвост в крутую баранку закручен. Окраской весь белый, только не чисто белый, а с рыжинкой, будто его не то подпалили, не то в грязи вымазали. Нечего сказать, неказистый вид, дворняжка, и только. Зато уж умён. «Ну прямо как человек, — говорил Сергей Иванович, — всё понимает, только сказать не может».
    Но Пушок и его хозяин отлично понимали друг друга без всяких слов. Вот и теперь, в субботний вечер, оба, конечно, думали об одном и том же — о завтрашнем дне. День обещал быть тихим, сереньким. Самый бы раз за белкой сходить. Холода уже были, и снег выпадал, значит, белка теперь, поди, вылиняла. Шкурка — первый сорт. И ходить в такую пору по лесу легко: одеваться тепло не нужно, надел ватник, сапоги — иди куда вздумается. А вот как наступит зима, навалит снегу по пояс, тогда далеко не уйдёшь; надевай полушубок, валенки да становись на лыжи. Это уж не ходьба. И собаке по глубокому снегу трудно бегать — белку искать. На что лучше теперь, по чернотропу.
    Очень хотелось Сергею Ивановичу пойти завтра в лес на охоту. Хотелось, да боязно: а ну-ка наскочит Пушок на серого? Тот сразу поймает, даже пикнуть не даст.
    Пушку, видно, тоже не терпелось отправиться в лес с хозяином. По опыту прежних лет он уже знал: как только наступит осень, тут они и начнут охотиться. Недаром его хозяин сегодня днём осмотрел, почистил ружьё и уложил патроны в охотничью сумку. Заметив эти столь знакомые приготовления, Пушок уже ни на шаг не отходил от Сергея Ивановича, заглядывал ему в глаза, вздыхал, даже слегка повизгивал.
    Сели ужинать. Сергей Иванович налил Пушку в миску еды, но пёс к ней даже не притронулся.
    — На охоту зовёшь? — сказал Сергей Иванович.
    Пёс сразу насторожил уши, радостно взвизгнул и стал тереться мордой о ноги хозяина.
    — Вижу, что хочешь, — говорил тот, лаская собаку. — Мне самому пройтись охота, да боязно, как бы тебя волк не сожрал.
    Но Пушок не понимал опасений своего хозяина. Ружьё было вычищено, сумка на месте — значит, пора идти, чего ещё ждать?
    Так ничего не решив, Сергей Иванович лёг спать. Завтра, мол, будет видно — утро вечера мудреней. А может, ещё к утру завернёт непогода, дождик, снег, чего же гадать заранее? В душе Сергей Иванович даже хотел, чтобы завтра было ненастье. По крайней мере, не захочется идти в лес. А там, глядишь, и снег нападёт. По пороше живо разыщем серого да и прикончим его. Тогда уже без опаски иди в лес за белками.
    Но желания Сергея Ивановича не сбылись. Проснулся он на рассвете. Вернее, его разбудил Пушок. Пёсик стал на задние лапы и лизнул руку хозяину своим мягким влажным язычком. Вставай, мол, уже светает.
    — Ох ты, неугомонный! — добродушно проворчал Сергей Иванович, поднимаясь с кровати.
    Пушок, виляя хвостом, подбежал к двери. Сергей Иванович последовал за ним, вышел на крыльцо. Его так и обдало бодрящей осенней свежестью, приятным запахом опавшей листвы. День обещал быть тихим, мглистым. Хороший денёк для охоты! Сергей Иванович сошёл по сырым деревянным ступенькам во двор. Прошёл до калитки. Уже как следует рассвело.
    За калиткой в туманном свете осеннего утра виднелся лес, весь облетевший, хмурый, но такой манящий для сердца охотника.
    Сергей Иванович живо представил себе, как звонко раздаётся в голом лесу радостный лай Пушка, когда тот разыщет белку. Охотник уже видел и самого зверька в серой нарядной шубке. Вот он сидит на еловом суку, вздёргивает пушистым хвостом и сердито цокает на собаку!.. И ведь всё это так просто увидеть не только в воображении, но наяву, — стоит взять сумку, ружьё и пойти в лес. «А если волк? Потерять верного друга... Но почему же волк обязательно наткнётся на Пушка? Может, он уже далеко отсюда и след давно простыл?..»
    Видя, что хозяин колеблется, не берёт почему-то ружья, не идёт в лес, Пушок постарался как мог подбодрить его. Он начал прыгать возле него, лизать руки и, приложив уши, умильно глядел прямо в лицо своими чёрными, удивительно умными и преданными глазами. Казалось, вот-вот скажет: «Пойдём на охоту. Мне очень хочется».
    — Так ведь тебя же жалею, — отвечал ему Сергей Иванович, будто Пушок и вправду разговаривал с ним. — Боюсь, что на волка наскочишь, задерёт, что тогда? Как же я без тебя останусь? Места себе не найду.
    Но Пушок это понял по-своему, по-собачьему. Хозяин с ним говорит так ласково, — значит, всё хорошо, значит, они сейчас пойдут на охоту. Пёс даже взвизгнул от радости и, приложив уши, пронёсся вокруг хозяина и снова присел в ожидании.
    — Что ж с тобой поделаешь? — развёл Сергей Иванович руками. — Ну, уж пойдём, куда ни шло. Только смотри далеко от меня не удирай.
    Стараясь больше ни о чём не раздумывать, Сергей Иванович быстро вернулся в дом, надел ватник, взял ружьё, сумку с патронами и отправился на охоту.

    * * *

    Поздняя осень в лесу. Какая пора может быть более грустной и более милой для человека, привыкшего бродить с ружьём по глухим, давно не хоженным тропам!
    Сергей Иванович шёл по узенькой тропке, по мягким преющим листьям.
    Кругом росли невысокие деревца — осины, берёзки. Их тонкие ветви были совсем голые, без единого листика. Только на молодых дубках ещё прочно держалась обмокшая от ночного тумана листва, тёмно-рыжая, как шкура лисицы.
    Птиц совсем не было слышно. Осенний лес притих.
    Но вот где-то вдали пронзительно закричала сойка, и снова всё смолкло.
    Пушок умчался куда-то в лес. Сергей Иванович знал: теперь он рыскает между деревьями, принюхивается к влажной земле, ищет желанный беличий след.
    «Только бы не удрал слишком далеко», — тревожно думал охотник. Но где-то там, в глубине души, он отлично знал: случись беда, близко ли, далеко ли — помочь всё равно не успеешь. Куда же такому клопу с волком тягаться? Схватит его, утащит в чащу — и конец.
    Вдруг Сергей Иванович даже вздрогнул от неожиданности. Громкий собачий лай будто встряхнул тишину осеннего леса. Это лаял Пушок. Значит, нашёл кого-то. Наверное, белку.
    Сергей Иванович поспешил на голос собаки. Он начал проворно пробираться между деревьями и кустами. Идти было легко. Раздвигая сучья и бесшумно ступая по влажной земле, охотник быстро добрался до места. Ещё издали он заметил Пушка. Тот сидел под старой сосной и, подняв кверху голову, изредка взлаивал.
    Сергей Иванович взглянул на вершину сосны.
    Огромный глухарь, растопырив крылья и опустив вниз бородатую голову, сердито смотрел на собаку и забавно похрюкивал на неё. Этот «лесной индюк» походил на какую-то разлатую тёмно-бурую коряжину. Весь он был такой взъерошенный, очень большой и нелепый с виду.
    Но охотнику некогда разглядывать. Глухарь — не белка, он осторожен. Чуть оплошаешь — заметит и улетит.
    «Молодец Пушок! — подумал Сергей Иванович. — Ишь как деликатно подлаивает, не прыгает, не кидается на дерево, будто знает, что с глухарём нужно быть поспокойней, иначе спугнёшь».
    Стараясь остаться незамеченным, Сергей Иванович крадучись передвигался от дерева к дереву. Вот теперь дичь не далее тридцати — сорока шагов, значит, можно стрелять. Дождавшись минуты, когда глухарь, увлёкшись собакой, засмотрелся вниз, Сергей Иванович поднял к плечу ружьё, прицелился и спустил курок.
    Выстрел гулко прокатился по осеннему лесу. Огромная птица сорвалась с дерева и, стукаясь о сучья, падала вниз. Пушок завизжал от радости, даже привстал на задние лапы. Мёртвый глухарь тяжело шлёпнулся на влажную землю. Пёс подскочил к нему, но не стал трепать, а только с наслаждением начал всего обнюхивать, глубоко засовывая свой чёрный нос в растрёпанные перья птицы.
    Сергей Иванович подошёл, поднял глухаря. «Ого! Ну и здоров — килограмма четыре потянет». Положил птицу в заплечный мешок.
    — Умница, пёсик, хорошую дичь нашёл. Поищи-ка ещё, — похвалил Сергей Иванович своего друга и потрепал его по спине.
    Тот долго не стал вертеться возле хозяина. Охота — дело серьёзное, некогда пустяками заниматься. Опять скрылся в лесу.
    Не прошло и получаса, как пёс облаял белку, потом вторую, третью... И, будто в награду за его старания, все зверьки сидели на открытых ветвях, а не забивались в густые ёлки.
    Сергею Ивановичу не приходилось их долго высматривать или стучать по дереву топором, чтобы выпугнуть белку из её укрытия.
    — Ну, Пушок, везёт нам с тобой, — весело говорил Сергей Иванович, запрятывая в мешок очередного зверька.
    Увлёкшись охотой, Сергей Иванович и сам не заметил, как по старой привычке, углубившись в лес, он свернул в сторону Гнилого болота. Там всегда в прошлые годы попадались белки, а то и куницы. Слушая, не залает ли где Пушок, охотник тихонько шёл по дорожке.
    «Кажется, взвизгнул. — Сергей Иванович приостановился. — Сейчас залает».
    Но вместо лая вновь послышался такой же визг. Он пронёсся по лесу отчаянным воплем, как бы мольбой о помощи.
    Не помня себя, Сергей Иванович бросился на выручку другу.
    Голос Пушка всё удалялся. Видно, он удирал от нападавшего зверя, неистово лая и взвизгивая.
    — Пушок, ко мне! — кричал Сергей Иванович, но голос совсем пропал.
    От волнения он даже забыл, что в руках у него ружьё. Выстрелить бы, может, и отпугнёшь этим злодея. Но вместо этого охотник как безумный нёсся через болото, хрипло маня к себе своего дружка.
    «Жив, жив ещё, лает! Может, успею!» — проносились в голове обрывки мыслей.
    Вдруг Сергей Иванович зацепился ногой за корень и со всего маху полетел лицом прямо в кусты. Он упал и, не чувствуя боли, опять вскочил, хотел бежать.
    Но голос Пушка умолк. Значит, конец.
    Сергей Иванович дико оглядывался по сторонам. Кругом болото, кочки, чахлые, полумёртвые сосенки. И здесь, где-то уже совсем недалеко, в последний раз взвизгнул Пушок.
    Что это? Снова раздался визг и громкий лай.
    Сергей Иванович рванулся вперёд, но тут же остановился. «Постой, да ведь Пушок не только визжит, он лает, и, кажется, на одном месте. Значит, никто его не преследует, не душит, значит, он сам за кем-то гнался с визгом и лаем».
    Сергей Иванович даже рассмеялся от радости: «Вот это здорово!»
    Однако радость тут же сменилась досадой. Но кого же тогда преследовал пёс? Конечно, лося. А на лосей охота запрещена. Сколько Сергей Иванович потерял времени, сил и трудов, чтобы отучить Пушка за ними гоняться, и вот непослушный пёс опять принялся за своё. Наверно, за лето забыл всю науку.
    — Ну погоди, я тебе припомню! — проворчал Сергей Иванович.
    В тайне души он был рассержен не столько поступком Пушка, сколько своей оплошностью: не разобрав, в чём дело, бежал куда-то, весь изодрался, весь в крови, а ещё старый охотник!
    Успокоившись и отдышавшись, Сергей Иванович прислушался. «Так и есть, лает и взвизгивает на одном месте. Вон там, за болотом, на поляне. Значит, остановил лося и вертится возле него! — Сергей Иванович вынул из кармана перочинный ножик и срезал длинный прут. — Подожди, дружок, я тебя сейчас проучу. Живо у меня всю науку вспомнишь!»
    Перейдя болото, Сергей Иванович выбрался наконец из густых зарослей на чистое место. Вот и поляна.
    Ещё издали заметил Пушка. «А где же лось? Никакого лося и нет. Злобно взвизгивая и лая до хрипоты, Пушок носился вокруг старого дуба.
    Сергей Иванович глянул на дуб. На суку, растянувшись, лежала огромная дикая кошка — рысь.
    Даже ружьё затряслось в руках у охотника. Хочет раскрыть его, заложить другие патроны, с крупной дробью, а руки дрожат, не слушаются.
    Как же теперь подойти, чтобы зверь не заметил? А то ещё спрыгнет и удерёт.
    Сергей Иванович стал обходить так, чтобы зайти к рыси сзади. Нечаянно наступил на сучок. Тот громко хрустнул. Но рысь, следя за собакой, даже и не заметила, не обернулась.
    Зато Пушок сразу глянул в сторону, приметил хозяина. И вот ведь какая умница — не стал больше носиться вокруг дерева, а сел прямо перед мордой зверя и давай лаять: «Смотри-ка, мол, на меня».
    Сергей Иванович быстро подкрался. Теперь не уйдёт, только стрелять нужно наверняка, чтобы сразу наповал. А то, если ранишь, упадёт, с собакой сцепится, может когтями глаз вырвать.
    Грохнул выстрел. Не копнувшись, упала с дерева огромная дикая кошка. С остервенением бросился на неё Пушок, вцепился в шею, начал трепать. Разом всю охотничью науку забыл.
    Но Сергей Иванович не рассердился на старого друга — где тут сердиться? Сам подскочил к убитому зверю, еле поднял его.
    Насилу успокоились оба — охотник и пёс. Стали рассматривать редкостную добычу. И тут вдруг Сергей Иванович вспомнил о растерзанном зверем козлёнке. «Вот ведь кто, а совсем не волк разбойничал здесь в лесу!»
    Сергей Иванович взвалил на плечи тяжёлого зверя и направился прямо к дому.
    — Молодец, Пушок! — ласково сказал он. — Выследил, брат, лесного разбойника. Теперь куда хошь без опаски ходить можно.

    СЛАСТЁНА

    Поздней осенью перед самым снегом иной раз бывает точь-в-точь как весной. Выглянет солнце, осветит голый, умытый дождями лес, влажную землю, чёрную слипшуюся листву в осиннике... А в это время где-то далеко в лесу на поляне вдруг забормочет тетерев, забормочет совсем по-весеннему. И не хочется верить, что до весны ещё так далеко, что впереди холода и метели и долгие тёмные ночи зимы.
    Однажды в такой светлый осенний день шли мы с товарищем по лесной тропинке. Я глядел на прозрачный лес, на синее небо и шутя просил солнышко: «Не прячься за тучи, посвети хоть ещё часок!»
    Мой приятель Сергей, тоже ещё молодой охотник, только посмеивался надо мной.
    — Ты лучше гляди не на небо, а вниз под кусты. Заяц к зиме уже вылинял, белый весь. Его теперь легко заприметить.
    Вдруг Сергей остановился и стал присматриваться к земле. «Вот чудеса-то!»
    Я тоже посмотрел вниз и удивился не менее товарища. По блёклой траве, по опавшим листьям ползали пчёлы, да не две, не три, а целые десятки, может быть, сотни. Они были совсем вялые, по-зимнему полусонные, даже не пытались взлететь, только еле-еле переползали с одного листка на другой. Тут же на земле валялись обломки трухлявого дерева, облепленные воском.
    Мы взглянули вверх. Перед нами росла старая полусухая осина. Чёрный дятел-желна когда-то выдолбил в её стволе большое дупло. Теперь края его были кем-то обломаны. Дупло помещалось невысоко. Сергей решил заглянуть туда. Я подсадил его до первого сука, и он взобрался к дуплу.
    — Э-э, да тут целый улей! — воскликнул он, быстро спускаясь на землю. — Понимаешь, должно быть, рой из деревни улетел летом, в дупле и обосновался. Мёду пчёлы натаскали пропасть, а теперь к зиме вход в дупло залепили, чтобы не дуло. Только кто-то всё им разломал. Эх, жалко пчёл, — добавил Сергей. — Ночью как подморозит — крышка им будет.
    — А кто же это наделал? — спросил я.
    — Наверное, ребята баловались. Заметили дупло, начали палками внутрь совать — вот и разломали.
    Придя в деревню, мы рассказали о том, что видели, Ивану Ивановичу — старому пчеловоду и охотнику.
    Дедушка поохал, погоревал о пчёлах, да ничего не поделаешь: в лес идти уже поздно, пришлось ждать до следующего дня.
    Ночью, как и думали, крепко приморозило. Все лужи льдом затянуло, землю, траву выбелило. Утро настало яркое, всё в разноцветных огнях. Заиндевевшая трава и тонкий ледок на лужах так и сверкали.
    Сергей в лес идти не смог, пошли мы вдвоём с дедушкой. Иван Иванович взял с собою ведро для мёда, ружьё, захватил и свою охотничью собаку Стрелку.
    — Она нам живо разыщет грабителя, — сказал старичок.
    Вот и осинник, и старое дерево у самой дороги. Мы подошли поближе.
    Вдруг Стрелка насторожилась, потянула носом, изо всех сил рванулась вперёд. Иван Иванович отстегнул поводок, и собака помчалась прямо к дуплистой осине. Мы — за ней.
    Под деревом на земле ещё больше, чем вчера, валялось обломков, трухи и мёртвых замёрзших пчёл. Стрелка, обнюхав землю, бросилась дальше в лес, и скоро где-то вдали послышался её громкий лай. Мы поспешили на голос собаки.
    Она лаяла, прыгая и вертясь под густой елью.
    Иван Иванович внимательно оглядел дерево, поманил меня и передал своё ружьё.
    — Видишь на суку у самого ствола гнездо темнеет? Это беличье гайно. Ну-ка, стрельни в него.
    — Зачем стрелять?
    — Делай, что говорю.
    Я прицелился и выстрелил. Сверху посыпались сухая хвоя, сучки... Но из гнезда никто не выскочил. Зато Стрелка, подзадоренная моим выстрелом, ещё пуще залилась лаем.
    Старик одобрительно кивнул головой, присел на корточки и стал рассматривать на земле упавшие ветки, сучки... Я ничего не мог понять.
    — Поди-ка сюда, — позвал дед, — погляди хорошенько.
    Я пригляделся к земле. Рядом с упавшими сучками и ветками что-то краснело вроде ягодки. Тронул пальцем. «Да это же свежая кровь!» А вот и ещё откуда-то сверху капнуло.
    — То-то и есть, что кровь, — весело ответил Иван Иванович. — Полезай на дерево да сковырни гайно, мы его тут исследуем.
    Я мигом взобрался на ель, спихнул беличье гнездо и сам спустился на землю.
    Стрелка так и кинулась к гайну, но окрик хозяина её сразу остановил.
    Сброшенное гайно очень походило на гнездо сороки. Оно было заплетено сучьями не только снизу, но и сверху и с боков, а с одной стороны оставалось круглое отверстие. Старичок осторожно ткнул туда прутиком, но в гнезде никто не шевельнулся.
    — Значит, сразу наповал, — сказал Иван Иванович и начал разламывать гнездо.
    «Кто же внутри? — подумал я. — Наверное, белка».
    Иван Иванович с силой тряхнул полуразломанное гнездо, и из него на траву вывалился тёмно-бурый зверёк гораздо крупнее белки.
    — Куница! — воскликнул я.
    — Она и есть, — весело подтвердил Иван Иванович. — Куница большая охотница до пчелиного мёда. Я ещё вчера по вашим рассказам понял, кто такой в дупле баловался. — Старичок кивнул головой на куницу. — Она и этой ночью опять в дупле побывала. Наелась мёду и отправилась в первое попавшееся гайно спать. Куницы всегда так делают. Только отдыхать-то ей долго не пришлось: Стрелка моя сразу её по следу разыскала, а ты её прямо в гнезде и уложил. Ну, а теперь, — добавил Иван Иванович, — идём из дупла мёд выгребать. Пчёлы всё равно уж помёрзли. Он им не нужен.

    ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

    Дед Семён был старый охотник, много побил на своём веку разной птицы и зверя, хаживал он и за медведем, только давно это было, а вот теперь остарел, стал любить охоту, какая поспокойнее. Больше всего пришлась ему по душе охота с манком за рябчиками. Для такой охоты самое время — конец сентября.
    Хорошая это пора. Лес весь разукрашен в жёлтые, красные, золотистые краски осени. Воздух чистый, прохладный, и так славно попахивает грибами и опавшей жухлой листвой!
    За рябчиками лучше всего охотиться на утренней зорьке, когда день обещает быть ясным, безветренным. В такую погоду задорный лесной петушок охотнее всего идёт на манок.
    За долгие годы жизни в сторожке дед Семён уже привык вставать на заре. Вот и теперь он вышел из домика, огляделся и закурил трубочку.
    Солнце ещё только вставало из-за верхушек леса. Его косые лучи прорывались сквозь поредевшие ветви старых берёз и освещали поляну перед сторожкой. Вся поляна была седая от сильного утреннего заморозка.
    «Красный будет денёк, самый подходящий для рябца», — подумал дед. Он вернулся в дом, оделся, взял из угла ружьё, сумку с манками и отправился на охоту.
    Тропинка вела сперва сквозь мелколесье. По сторонам толпились молодые берёзки, белые, с редкой позолотой ещё не облетевшей листвы. Огромные грибы подберёзовики, совсем разбрюзгшие от старости и осенних дождей, будто серые круглые блины, виднелись тут и там возле дороги.
    На поляне, куда вышел дед, стояла рябинка, вся украшенная ярко-красными гроздьями ягод. Целая стая дроздов с громким трескучим криком слетела с дерева.
    «Ишь ты, к отлёту готовятся!» — подумал старик.
    В это время где-то над головой раздался протяжный, стонущий крик.
    Старик поднял глаза, прищурился от яркого солнечного света и едва разглядел летящих птиц. «Ага, вот они».
    Большой косяк журавлей, вытянувшись волнистой лентой, летел высоко в небе. Птицы держали путь на юг. Их печальный крик звучал, как последний прощальный привет родным местам.
    «В тёплые страны направились, — подумал дед Семён. — Что ж, пора, вся перелётная птица теперь на юг подаётся, остаются в наших лесах рябцы, да тетери, да глухари-мошняки. Этим лететь не полагается, всю зиму у нас живут».
    Старик миновал поляну. Дальше пошёл смешанный лес: осинки, местами березнячок, а среди этого чернолесья росли старые ели. Земля под ними была покрыта твёрдыми зеленоватыми листочками брусники и черники. Кое-где ещё уцелели последние ягоды.
    «Ёлки, ягодничек, а рядом ручей, весь в кустах ольховника, тут-то рябцам и водиться, — подумал старик. — Нужно попробовать поманить». Он выбрал удобное место возле ёлок, уселся на пень и вынул из сумки манок, сделанный из зайчиной косточки.
    Дед Семён взял его в рот и слегка подул. Раздался тонкий, протяжный свист: «Тю-ю-ю-ю-ю! Тю-ю-ю-ю-ю!..» И под конец задорный короткий перебор: «Тю-тюрю-рю». Так обычно свистит рябчик, подзывая другого.
    Дед Семён поманил раз, второй и замолчал.
    Не прошло и минуты, как невдалеке из чащи раздался ответный свист.
    Подождав немного, старик ещё поманил. В ответ послышался громкий, трескучий шум крыльев: «Фр-р-р!» Это лесной петушок перелетел с ёлки на ёлку, а может быть, слетел на землю.
    Теперь нужно сидеть неподвижно, иначе рябчик сразу заметит. Ведь он сейчас высматривает, ищет, где же сидит тот, другой, что первый подал свой голос, а потом замолчал.
    Старик зорко вглядывался в тёмные ветви елей, не упуская из виду и всю полянку. Ведь рябчик частенько не летит на манок, а бежит по земле, как мышь. Иной раз подбежит совсем близко к охотнику, тот его и не заметит, зато рябчик уже разглядел человека. Неожиданно где-то сбоку раздаётся знакомое: «Фр-р-р-р!..» — и не успеет охотник даже вскинуть к плечу ружьё, рябчика уже и след простыл: мелькнул бурым пятном среди еловых веток и скрылся из глаз.
    Никак нельзя прозевать юркого петушка, если даже он не летит на манок, а бежит по земле.
    Вот между ёлками что-то шмыгнуло. Дед Семён приподнял ружьё. Вот опять мелькнуло — рябчик. «Ишь какой шустрый! Только покажется — и снова за ёлку, никак выстрелить не успеешь».
    Действительно, рябчик, видно, попался бойкий. Побегав около ёлок и не найдя на земле своего собрата, он вдруг зашумел крыльями, взлетел и уселся на голый сук берёзы прямо перед охотником.
    Раздался выстрел. Рябчик пёстрым комочком упал на землю.
    «Один есть», — удовлетворённо подумал старик, положил дичь в сумку и пошёл дальше, всё так же осторожно, тихо.
    Дед не ошибся: утро удалось на славу — яркое, тихое, самое рябчиное утро. Рябчики шли на манок безотказно, и дед Семён убил уже четыре штуки.
    Обойдя знакомое место возле ручья, дед перебрался через него по шаткому настилу из брёвен и пошёл дальше в лесную чащу.
    Вот и опять подходящее местечко: моховое болотце, по краям ягодник, густой березняк, а дальше ельник.
    Старик вновь присел на пенёк среди кустов. «Точно в беседке», — подумал он, оглядываясь по сторонам.
    Невдалеке виднелась поляна. По сторонам от неё весело толпились молодые берёзки и ёлочки, только на самом краю лежала старая, поваленная бурей сосна. Хвоя на ней уже пожелтела, наполовину осыпалась. А огромные корни, облепленные землёй, нелепо торчали вверх, будто старались схватиться за что-то.
    «Сколько лет росло это дерево! — подумал старик. — Сперва былиночкой из травы выбивалось, а как выбилось, поокрепло малость, стало быстрее расти, сил набираться. Прожило целый век, может, и больше, красовалось тут, белок, клестов да дятлов семенами кормило. И глухари тоже небось зимой сюда прилетали хвою пощипать. Всем пользу давало. А вот пришла пора, свалилось и будет гнить, и никому, знать, больше не нужно. Эх-хе-хе!» — вздохнул дед Семён, взял маночек и начал манить.
    Скоро в ельнике откликнулся рябчик. Но на этот раз дело совсем не заладилось: рябчик оказался «упрямый». Он охотно откликался на голос манка, отвечал, но не летел навстречу, а сам приглашал лететь к нему.
    «Неправда, не выдержишь, прилетишь», — думал дед Семён.
    Он терпеливо ждал, изредка подавая призывный свист.
    Вдруг в ельнике послышался хруст сухих веток. Рябчик сразу замолк.
    «Теперь пропало дело, — подумал старик. — Из деревни, верно, пришли, — собирать сухой хворост». Старик уже хотел встать, идти посмотреть, кто там хозяйничает в лесу, но тут он увидел, что ветки ёлок зашевелились, раздвинулись и из-за них не спеша выбрался совсем неожиданный гость — крупный бурый медведь.
    Семён невольно поёжился: «Вот так дядя!» Бояться, собственно, было нечего — медведь без крайней нужды не бросается на человека, а в особенности осенью, когда он сыт-пересыт. Но всё-таки жутковато, когда видишь перед собой такую махину.
    Однако через минуту старик уже вполне овладел собой и не испытывал никакого страха. Мигом вспомнились былые годы, когда он охотился за медведями, караулил их всю ночь на овсах или у привады. Теперь деду хотелось подольше полюбоваться мохнатым лесным хозяином.
    Между тем зверь выбрался на поляну и начал бродить возле ёлочек, собирая с земли уцелевшие ягоды брусники и черники.
    «Вот лакомка! — улыбнулся дед Семён. — Какой здоровенный, а не поленится нагнуться за каждой ягодкой».
    Полакомившись ягодами, медведь не ушёл с полянки: видно, она ему чем-то понравилась. Он по-хозяйски осмотрелся и не спеша подошёл к поваленной бурей сосне. Её корни, облеплённые землёй, торчали косо вверх, образуя как бы навес. Медведь деловито заглянул под этот навес, потом залез под него и уселся там совсем как дед-лесовик. Посидев немного, он выбрался из своего убежища и начал сгребать с земли мох и опавшие листья. Сгребал и валил под выворотень.
    Дед Семён, затаившись в кустах и не спуская глаз, наблюдал за тем, как четвероногий лесной обитатель готовит себе убежище под упавшей столетней сосной.
    «Значит, и ты, старина, ещё пригодилась: самого Михаила Иваныча зимой приютишь, — подумал старик. — Ну что ж, добро пожаловать!»
    Прошло не менее получаса, пока медведь закончил своё занятие. Под конец он ещё раз залез под выворотень, как бы примериваясь, удобно ли будет здесь зимовать, а потом не спеша, вразвалку побрёл в лес и скоро совсем скрылся из глаз.
    Дед Семён осторожно выбрался из кустов. Он тоже пошёл прочь от полянки, только в другую сторону. К медвежьей «спальне» старик и близко не подошёл: по опыту он хорошо знал — если зачует зверь возле логовища свежий след человека, ни за что больше сюда не вернётся. А деду Семёну почему-то очень хотелось, чтобы именно здесь, под старой упавшей сосной, четвероногий лесной хозяин устроил свою берлогу.