Rambler's Top100

Георгий Скребицкий - "Лесной прадедушка" (часть 2)

ЛЕСНОЙ ПРАДЕДУШКА

    Охота не удалась. Снег от мороза сильно хрустел, и зайцы вскакивали с лёжки, не подпуская на выстрел.
    Я решил вернуться обратно в город, выбрался на лесную дорогу и зашагал к станции.
    Неожиданно из-за поворота навстречу показался какой-то человек. Он был одет по-охотничьему, в короткую меховую куртку и валенки, к поясу привязаны лыжи, но ружья у него не было.
    Поравнявшись со мною, прохожий приподнял шапку, поздоровался.
    — Ну, как охота? — спросил он.
    — Плохо, хочу домой ехать, — отвечал я. — А вы что-то тоже в охотничьем костюме, а без ружья?
    — Для моей охоты ружья не требуется, — улыбнулся он.
    — Вот как! Какая же это охота?
    — Самая безвредная для дичи, — ответил, всё так же улыбаясь, незнакомец, — и самая, доложу вам, интересная. Я ботаник, — пояснил он, — сотрудник краеведческого музея. Летом охочусь за разными травками, корешками, цветочками, а вот сейчас хочу проведать нашего лесного прадедушку.
    — Это кто же такой? — спросил я.
    — Хотите, я вас с ним познакомлю? — предложил мой собеседник. — Всё равно охота у вас не вышла, а в город ещё успеете, лучше денёк в лесу провести.
    Я согласился и пошёл обратно в лес вместе со своим новым знакомым.
    — Меня зовут Михаил Петрович, — сказал он дорогой. — Я уже двадцать шесть лет в здешнем городке в музее работаю. Хорошая работа. — Он даже потёр руки от удовольствия. — Весь этот край, как свой дом, изучил, каждый уголок знаю.
    Мы свернули с дороги и направились по лесной тропе среди укрытых снегом кустов и деревьев. Солнце сюда не проникало, и мы шли будто по голубому хрустальному коридору.
    Подул ветерок, вершины высоких сосен слегка зашумели.
    — Люблю, когда лес шумит, — сказал, обернувшись ко мне, Михаил Петрович, — особенно летом. Иду и слушаю, о чём деревья переговариваются. Ведь это целый лесной разговор. Его понимать надо. Иной раз деревья тихонько шумят, будто шепчутся между собою. Это значит — погожий день устоялся. Иди смело куда задумал. А то в другой раз как загудят, заволнуются — ну, жди ненастья, грозы. Им-то сверху видней, что на небе делается, ещё издали тучку увидят и начнут друг другу весть подавать. А самые старые заохают да застонут, будто страшно им, что не выдержат, сломает их ветер. Зато как пройдёт гроза, выглянет солнышко, тут уж такой по лесу радостный разговор пойдёт, прямо заслушаешься... Ну, вот и пришли, — неожиданно добавил Михаил Петрович.
    Мы выбрались на небольшую полянку и сразу из голубого сумрака попали на яркий свет. Всё кругом — и земля, и кусты, и деревья, укрытые снегом, — всё сверкало в морозном блеске зимнего солнца.
    Посреди поляны стоял огромный, раскидистый дуб, на целую голову выше других деревьев.
    — Познакомьтесь, это и есть наш лесной прадедушка, — указал на него мой спутник.
    Мы подошли поближе к лесному гиганту. Сучья его были так велики, что сами походили на толстые стволы деревьев.
    — Сколько же ему может быть лет? — спросил я.
    — Да полтысячи будет, а то и побольше, — ответил Михаил Петрович. — Это знаменитое дерево, — с гордостью пояснил он, — о нём даже написано в летописи местного края. В тысяча восемьсот двенадцатом году наши партизаны-разведчики следили с него за французами. Так и написано: «...с дуба на Лысой горке...» Вот она, Лысая горка, и есть. А спустя ровно сто тридцать лет этот дедушка опять службу нам сослужил: наши советские партизаны с него за фашистами наблюдали.
    Мы обошли вокруг дуба, оглядели его со всех сторон.
    Вдруг мне показалось, что ствол дерева будто скован железом. Я подошёл поближе — так и есть. На ствол был надет огромный железный обруч.
    — А это что же такое? — спросил я у Михаила Петровича.
    — Тоже следы войны, — ответил он. — Дедушка ведь тоже ранен был: фашистским снарядом в него угодило. Только крепок старик, устоял, не поддался. Треснул немного, а устоял. Так пять лет и прожил с этой раной. А в сорок седьмом году сильная буря у нас была: много деревьев с корнем повырвало, поломало. Ну, на другой день пошли наши пионеры в лес, поглядеть, что там буря наделала. Только, гляжу, бегут обратно, прямо ко мне в музей: «Михаил Петрович, беда! У старого дуба трещина совсем разошлась». Я с ними — в лес. Гляжу, верно: ещё немного — и погибнет наш дедушка. Что делать? Мы — в лесничество. Рассказал я там обо всём. Говорю — спасать надо. А они и внимания не обращают. «Спилим, говорят, на дрова, вот и всё». Да разве можно такое дерево на дрова пилить?! Вышли мы из лесничества. Кто-то из ребят и предложил: «Возьмём-ка шефство над нашим лесным прадедушкой. Ведь это дерево историческое, во что бы то ни стало сохраним его!» Пошли мы в Дом пионеров к заведующему. Он тоже одобрил. А оттуда — в исполком, прямо к самому председателю. Тот всё выслушал. «Молодцы! — говорит. — Исторические памятники обязательно охранять надо». И тут же дал предписание, чтобы в мастерской обруч сделали и ствол дерева им оковали. Вот уж оно с тех пор четвёртый год стоит; ещё полтысячи лет проживёт. А это его правнуки здесь растут, — добавил Михаил Петрович, указывая на землю.
    И тут только я заметил, что по всей поляне из-под снега торчат, как сухие травинки, совсем молоденькие дубки.
    — Всё друзья мои, пионеры, посадку делали, — с невольной гордостью объяснил Михаил Петрович. — В тот же год жёлуди с этого дуба собрали и рассадили по всей поляне. Вот теперь, значит, внучата возле дедушки и растут. А он их от ветра, от холода прикрывает.
    Михаил Петрович помолчал немного и снова заговорил:
    — Придёт весна, оденется этот дуб листвою, стоит такой огромный, тенистый, а они возле него на полянке — как ребятишки около дедушки. Я часто сюда под вечер захожу. Сяду в сторонке, а сам смотрю на них да слушаю. Внизу под деревьями тихо, трава стоит — не колышется, только поверху ветерок вечерний гуляет, трогает листья дуба. Шумят они, а мне кажется, будто это старик своим внучатам про всю свою жизнь рассказывает.
    Михаил Петрович взглянул на меня и, улыбнувшись, добавил:
    — Хорошо весною под вечер его беседу послушать! А вот о чём она, словами и не расскажешь.

    ТЕТЕРЮК

    Накануне была сильная оттепель, а в ночь ударил мороз. Талый снег сразу, как говорят, «схватило», и образовалась крепкая ледяная корка — наст.
    В такую пору охота плохая: зверь ходит по замёрзшему снегу, не проваливаясь и не оставляя заметных следов.
    Охотнику-следопыту в лесу в это время делать нечего, надо ждать, пока подсыплет свежего снежку.
    Но завзятому охотнику Николаю Ивановичу не сиделось дома. День был воскресный, выходной. А главное — уж очень ярко светило солнце, так и манило в лес. Николай Иванович оделся, захватил ружьё, лыжи и отправился немного побродить. Идти на лыжах по насту было легко. Лыжи словно сами катились, слегка шурша и разминая твёрдые, прозрачные, как жемчуг, крупинки льда.
    Кругом был лес, весь усыпанный голубыми морозными иглами. Тонкие веточки берёзок, совсем обледенели, и, когда по лесу пробегал ветерок, они качались и звенели мелодичным хрустальным звоном.
    Николай Иванович шёл всё дальше и дальше по берёзовому мелколесью, слушая эту музыку зимнего леса и поглядывая по сторонам — не выскочит ли откуда-нибудь белый пушистый заяц.
    Впереди — небольшая поляна. Едва Николай Иванович выбрался туда, как вдруг прямо перед ним белым фонтаном взметнулся снег и из-под него с шумом вырвалась большая чёрная птица — одна, другая, третья... Тетерева!
    От неожиданности Николай Иванович даже не успел выстрелить в стремительно поднявшихся птиц. Он шагнул вперёд и в ту же секунду почувствовал, что кто-то с силой колотит снизу в его лыжу, очевидно стараясь выбраться наружу. Не раздумывая, охотник мигом высвободил ногу из лямки, присел на лыжу и засунул под неё руки. В снегу под лыжей трепыхалось что-то тёплое, покрытое перьями — какая-то птица. Охотник вытащил её из-под лыжи.
    Вот так добыча — тетерев-косач! И совсем здоровый, не раненый. Как же он попался?
    Запрятав косача в заплечный мешок и покрепче завязав его, Николай Иванович внимательно осмотрел снег, где сидела птица, и сразу всё понял: тетерева, покормившись на деревьях берёзовыми почками, ещё с вечера забрались в снег, выкопав в нём глубокие норки. А за ночь снег сверху замёрз. Пробить его тетереву очень трудно, а на входное отверстие Николай Иванович наехал лыжей. Вот зазевавшийся петушок и попался в ловушку.
    Довольный такой редкой охотой, Николай Иванович повернул обратно и поспешил домой.
    Вернувшись в деревню, охотник подарил пойманного тетерева школьникам. Ребята очень обрадовались такому подарку. Вместе со своей учительницей Анной Михайловной они устроили для пойманного тетерева настоящий лесной уголок. Они отвели ему помещение в светлой пустой кладовке, которая находилась у самого леса, на полянке за школой.
    Ребята натаскали туда мху, специально выкопав его из-под снега, потом врыли в земляной пол несколько кустиков и ёлочек, которые тоже принесли из лесу. Кормили ребята тетерева берёзовыми почками, зерном и мочёной клюквой.
    Вначале пойманная птица ничего не хотела есть и всё билась в кладовке, пытаясь выбраться из неё. Но мало-помалу тетерев становился спокойнее и постепенно начал клевать принесённую ему еду. К людям он тоже понемногу привык, уже не метался по кладовке, когда Анна Михайловна и дети приносили ему корм и питьё, и даже начал брать ягоды прямо из рук. Прожил он а школьном живом уголке всю зиму. Дети прозвали его Тетерюк.
    Наконец наступила весна. С юга потянул тёплый ветер, нагоняя тяжёлые сизые тучи, и, когда они укрыли всё небо, пошёл первый весенний дождь. Он шёл весь вечер и всю ночь. А наутро разъяснело, выглянуло солнце, и повсюду по овражкам и ложбинкам зажурчали ручьи. Весна пришла спорая, дружная. Снег быстро таял, и, почуя тепло, на лесных полянах, на опушках по зорям затоковали тетерева.
    Тетерюк тоже почуял весну. Он как-то весь приободрился, стал совсем иной: над глазами, как два красных гребня, надулись огромные брови, а хвост завился в две тугие косицы. Тетерюк сделался очень драчлив. Утром, как только ребята входили в кладовку, он принимал боевой вид, оттопыривал вниз крылья, распускал хвост и наскакивал на детей, издавая задорный боевой клич: «Чу-фшшшш, чу-фшшшш...» А потом он отбегал в сторону, припадал к земле и, вытянув шею, начинал бормотать: «Уруруруруру, уруруруруру...» Это Тетерюк тоже по-своему встречал весну с её теплом и токовал в своей кладовке.
    Но вот один раз утром, ещё на заре, Анна Михайловна проснулась от какого-то странного шума, хлопанья крыльев и шипения под окнами школы. Она выглянула в окно и увидела замечательную сцену.
    На полянке перед кладовкой токовало несколько тетеревов. Они бегали по школьному участку и наскакивали друг на друга. А один из лесных петухов, весь распушившись, так и налетал на дверь кладовки, из-за которой ему отвечал таким же задорным боевым криком запертый Тетерюк.
    С тех пор каждое утро, как только занималась заря, из кладовки раздавались призывные крики: «Чу-фшшшш, чу-фшшшш...» И в ответ на этот призыв откуда-то из лесу на поляну за школой слетались чёрные краснобровые петухи, чтобы начать там свой весенний турнир.
    Много раз на ранней заре Анна Михайловна, ребята и Николай Иванович наблюдали это зрелище из окон школы.
    Лишь запертый Тетерюк не мог принять участие в общем веселье и токовал один в кладовке.
    — А давайте-ка выпустим его на волю, — предложил кто-то из ребят. — Зачем зря взаперти держать!
    Все согласились.
    — Только знаете как выпустим, — сказала Анна Михайловна, — сперва завяжем белую тряпочку на лапке, чтобы заметить его, и выпустим рано утром, когда тетерева к нам слетятся. Привяжем верёвочку к двери кладовки и откроем во время тока.
    Так и сделали.
    На другое утро в самый разгар тока дверь кладовки тихо приотворилась, и Тетерюк, весь распушившись, с белой перевязью на лапке, выскочил на поляну. В своём боевом задоре он, верно, даже и не понял, что произошло. Он захлопал крыльями, подскочил и затоковал среди тетеревов. И токовал всё утро. А когда пригрело солнышко, вместе с остальными улетел в лес.
    Ребята были озабочены, прилетят ли тетерева на следующее утро токовать на их поляну.
    Ещё задолго до рассвета дети собрались в школе и, столпившись у окна, ждали, когда забрезжит заря. «Прилетит или нет?» — этот вопрос занимал и Анну Михайловну, и Николая Ивановича, и, уж конечно, в первую очередь всех ребят.
    Но вот слегка посветлело. На прозрачном зеленоватом небе стали вырисовываться вершины леса. Часы в школьном коридоре пробили три. И, словно отвечая на их утренний звон, откуда-то из темноты раздался знакомый призывный клич: «Чу-фшшшш, чу-фшшшш!..» В лесу ему отозвался другой, третий... Послышалось хлопанье крыльев — тетерева слетались на полюбившееся им местечко.
    Всю весну проТоковали они на школьной поляне. И среди этих нарядных лесных петухов, кажется, больше всех суетился, скакал и приплясывал один — с белой перевязью на лапке, будто дирижёр и распорядитель танцев на весёлом лесном балу.

    СМЫШЛЁНЫЕ ПТИЦЫ

    Я поехал в деревню к приятелю Ивану Антоновичу, чтобы договориться насчёт охоты.
    Войдя в знакомый домик, я совсем неожиданно оказался свидетелем маленькой семейной сцены. Мой приятель сидел на стуле, сконфуженно опустив голову и пощипывая себя за бороду. А перед ним, вызывающе подбоченясь, стояла его седая, почтенная супруга Анна Саввишна и насмешливо говорила:
    — Ну какой ты охотник, если даже ворону и ту подстрелить не можешь! Индюк ты, а не охотник! Индюк, индюк...
    — Ну, матушка, при чём же тут индюк? — развёл руками Иван Антонович.
    — А при том, что он тоже вроде тебя: пыжится, тужится, а никакого толку и нет. Одна болтовня: блум-блум-блум. Раскрылетится на весь двор...
    Анна Саввишна уже хотела продемонстрировать, как именно раскрылетившись ходит индюк, растопырила руки, повернулась к двери и тут только увидела меня.
    — Батюшки, к нам гость пожаловал! — весело воскликнула она. — А мы тут с Ваней заговорились и не заметили.
    — Да, да, заговорились, — покачал головой Иван Антонович, пожимая мне руку. — Уж с моей Анной Саввишной много не наговоришься. Командир. Ей бы не птичником ведать, а войском командовать.
    — А что же, если понадобится, и скомандую. Это ты вот с воронами никак не справишься.
    Иван Антонович даже крякнул с досады:
    — Дались ей эти вороны, хоть из дому беги!
    — Так разве я не права? — Анна Саввишна обернулась ко мне. — Послушайте, разберите сами. Дали мне птичью ферму, каждый день на откорм птиц еду отпускают: отрубей, хлеба, картошки и всякую всячину. А мы кого — ворон откармливаем! Только еду вынесу, как налетят, кур отгонят, всё разом пожрут. До того разожрались, еле-еле летают. — Анна Саввишна насмешливо кивнула в сторону мужа. — А мой охотник ничего с ними поделать не может.
    — Да что же с ними поделаешь? — опять развёл руками Иван Антонович. — Я и ума не приложу. Только с ружьём на птичник покажешься, их будто ветром сдует, ни одной нет. А как ушёл, опять налетели.
    — Это тебе не тетеревей стрелять, — засмеялся я. — Ворона — птица смышлёная, её трудно перехитрить.
    Целый вечер ушёл у нас на обдумывание такой и впрямь замысловатой охоты.
    Наконец мне пришла в голову интересная мысль: завтра же утром Иван Антонович оденется в платье и шубу Анны Саввишны, повяжется платком, возьмёт ружьё, ведро с кормом и пойдёт кормить птиц.
    Посмотрим тогда, кто кого перехитрит.
    Все одобрили мой план, и мы, очень довольные хитрой выдумкой, отправились спать.
    Утро началось с маленького маскарада. Иван Антонович надел поверх брюк длинную юбку, накинул на плечи женину шубу, повязался платком и стал похож на волка из «Красной Шапочки», когда тот нарядился в чепец и платье бабушки.
    — Ну и чучело! — всплеснула руками Анна Саввишна. — Да как ты выйдешь во двор, все вороны от одного страха помрут!
    Действительно, вид у Ивана Антоновича был весьма оригинальный. Из-под надвинутого на самые брови платка смотрели растерянные глаза и уже совсем неуместно торчали усы и седая окладистая борода.
    — Чёрт знает что придумали! — смущённо бормотал он. — Ещё встретишь кого на дворе, на весь район ославят.
    Иван Антонович торопливо взял ведро с птичьим кормом, затем, по старой охотничьей привычке, ловко вскинул на плечо ружьё и отправился на птичий двор.
    Мы с Анной Саввишной тоже вышли из дома и издали смотрели, что будет.
    — Кур-кур-кур! — тоненьким голосом начал звать Иван Антонович, рассыпая по кормушкам еду.
    Не успели куры опомниться и принять адресованное им приглашение, как уже целая стая ворон слетелась на ближайшее дерево, ожидая, когда бородатая птичница отойдёт в сторону. Но в этот раз нахальные птицы жестоко ошиблись. Птичница прицелилась и выпалила в самую воронью кучу.
    Поднялся невероятный переполох. Убитые птицы попадали с дерева на землю, а остальные со страшным шумом и гвалтом разлетелись в разные стороны.
    — Я вам, негодницы! — грозил им вслед Иван Антонович. — Будете у меня колхозное добро воровать!
    В этот день ни одна из крылатых воровок не смела и носа показать на птичий двор.
    Но на следующий день вороны как ни в чём не бывало опять заявились к куриному завтраку. Пришлось ещё раз повторить охоту с переодеванием, и она опять увенчалась успехом.
    Так продолжалось три дня. И на этом, увы, торжество нашей затеи окончилось. Смышлёные птицы, видно, разобрались, в чём тут дело, и, завидев ещё издалека воинственную «птичницу», разлетались прочь.
    Зато стоило на двор прийти с ведром Анне Саввишне, как вороны с радостным криком уже летели ей навстречу.
    — Неужели они в лицо меня узнают? — удивлялся Иван Антонович.
    — И ничего нет мудрёного! — сердито отвечала Анна Саввишна. — Бородища-то у тебя какая, страсть поглядеть! Сбрей её и усы сбрей, тогда будет дело совсем иное.
    — Нет, матушка, — наотрез отказался Иван Антонович. — Потом ты ещё скажешь, что нос у меня велик, на твой не походит, значит, и нос придётся подрезать. Потом и ноги и руки укоротить. Нет уж, уволь. Тебе птица поручена, ты её и обхаживай, а у меня своё дело имеется. Всяк за своё и отвечает.
    После такого отпора Иван Антонович решительно снял с себя юбку, стащил с головы платок, расчесал бороду и лихо подкрутил усы. Потом скрутил козью ножку, закурил.
    — Всё в порядке! — весело сказал он и отправился на колхозный двор осматривать сеялки, чтобы подправить к весне всё, что требует ремонта.
    Зато Анна Саввишна пришла теперь в полное уныние.
    — Ну, теперь держись, — грустно сказала она. — За четыре дня эти негодницы проголодались — сразу корм пожрут.
    Я тоже не знал, что и придумать. Неужели же правда вороны научились узнавать в лицо Ивана Антоновича и отличать от Анны Саввишны? А может быть, тут дело в чём-то другом?
    — Анна Саввишна, а попробуйте-ка вы захватить с собой ружьё, — предложил я. — Может, они и вас с ружьём испугаются.
    И вот на другое утро степенная, толстая Анна Саввишна вдруг превратилась в древнеримскую богиню охоты — Диану. Она не только захватила с собой ружьё, но даже перекинула через плечо охотничий рог.
    — Так пострашнее будет, — пояснила она.
    О радость! Заметив блестящие охотничьи доспехи, ни одна из крылатых воровок не осмелилась даже приблизиться к птичнику. Куры спокойно ели свой корм, а между ними, как настоящая Диана, сверкая оружием, расхаживала Анна Саввишна. Она торжествовала победу.

    МАЛЕНЬКИЙ ЛЕСОВОД

    Шёл я однажды зимой по лесу.
    Было особенно тихо, по-зимнему, только поскрипывало где-то старое дерево.
    Я шёл не торопясь, поглядывая кругом.
    Вдруг вижу — на снегу набросана целая куча сосновых шишек. Все вылущенные, растрёпанные: хорошо над ними кто-то потрудился.
    Посмотрел вверх на дерево. Да ведь это не сосна, а осина! На осине сосновые шишки не растут. Значит, кто-то натаскал их сюда.
    Оглядел я со всех сторон дерево. Смотрю — немного повыше моего роста в стволе расщелинка, а в расщелинку вставлена сосновая шишка, такая же трёпаная, как и те, что на снегу валяются.
    Отошёл я в сторону и сел на пенёк. Просидел минут пять, гляжу — к дереву птица летит, небольшая, поменьше галки. Сама вся пёстрая — белая с чёрным, а на голове чёрная с красным кантиком шапочка.
    Сразу узнал я дятла.
    Летит дятел, несёт в клюве сосновую шишку.
    Прилетел и уселся на осину. Да не на ветку, как все птицы, а прямо на ствол, как муха на стену. Зацепился за кору острыми когтями, а снизу ещё хвостом подпирается. Перья у него в хвосте жёсткие, крепкие.
    Сунул свежую шишку в ту расщелинку, а старую вытащил клювом и выбросил. Потом уселся поудобнее, опёрся на растопыренный хвост и начал изо всех сил долбить шишку, выклёвывать семена.
    Расправился с этой, полетел за другой.
    Вот почему под осиной столько сосновых шишек очутилось!
    Видно, понравилась дятлу эта осина с расщелиной в стволе, и выбрал он её для своей «кузницы». Так называется место, где дятел шишки долбит.
    Засмотрелся я на дятла, как он своим клювом шишки расклёвывает. Засмотрелся и задумался:
    «Ловко это у него получается: и сам сыт, и лесу польза. Не все семена ему в рот попадут, много и разроняет. Упадут семена на землю. Какие погибнут, а какие весной и прорастут...»
    Стал я вокруг себя оглядываться: сколько сосенок тут из-под снега топорщится! Кто их насеял — дятел, клесты или белки? Или ветер семена занёс?
    Едва выглядывают крохотные деревца, чуть потолще травинок. А пройдёт тридцать — сорок лет — и поднимется вот на этом самом месте молодой сосновый бор.

    ТОВАРИЩИ ПО ОХОТЕ

    Егор Иванович вышел из сторожки, засунул валенки в лямки широких лыж и отправился в очередной обход своего участка.
    Тусклый зимний рассвет занимался над лесом. Небо, укрытое облаками, было пепельно-серым. Только вдали, над самым горизонтом, наволочь облаков немного приподнялась, и из-под неё выглянула прозрачная, как морской янтарь, утренняя заря.
    Слегка морозило. Воздух был чистый и бодряще свежий. Лыжи почти без усилий скользили по крепко укатанной лыжне.
    Егор Иванович шёл не спеша, внимательно, по-хозяйски осматривая свой участок.
    Вот уже почти тридцать лет он ежедневно обходил его, охраняя от пожаров и тайных порубок; ухаживал за вверенным ему лесом, как за чем-то самым близким и дорогим.
    С наступлением весны он приводил свой участок в порядок, собирал в кучи старый сушняк и сжигал его, чтобы там не развелись вредные насекомые, а главное, летом, в жару, не возник бы пожар.
    На полянах и вырубках Егор Иванович подсаживал молодые деревца и зорко следил, чтобы кто-нибудь не поломал, не попортил посадок. Недалеко от сторожки он даже устроил лесной питомник. Каждое утро Егор Иванович обязательно ходил проведать своих питомцев. Вот и сейчас он прежде всего заглянул в «детский сад».
    Молодые ёлочки, дубки и липки, укутанные снегом, действительно походили теперь на ребят в белых пушистых шубках, шапочках и меховых рукавичках. Они будто тянули к старику свои растопыренные ручонки — здоровались с дедушкой.
    — Ишь какие крепкие, коренастые! — ласково улыбнулся им Егор Иванович. — Ну, растите, растите!
    Лесник обошёл кругом свой питомник. С одного края он увидел свежий заячий след.
    — Э-э, брат, это уж совсем неладно, что ты сюда заглядываешь! — недовольно покачал головой старик и пошёл по заячьему следу.
    Но зверёк, видно, только случайно пробежал через питомник. След направлялся дальше, к поляне, где лежала свежесрубленная осина. Её нарочно срубил сам Егор Иванович, чтобы зайцы глодали кору сучков и не портили молодых посадок.
    На поляне вокруг срубленного дерева снег был истоптан заячьими следами и сучья дочиста обглоданы. Даже на самом стволе, слегка запорошённом снегом, виднелись заячьи следы.
    — Ишь куда забрался косой! — улыбнулся Егор Иванович, представляя себе, как ночью ушастый зверёк вспрыгнул на лежащий ствол дерева, потом привстал на задние лапы и начал огрызать горьковатую, но по-зайчиному, может, самую сладкую кору осины.
    — А это что же такое? — удивился лесник, заметив сброшенный с дерева снег.
    Видно, заяц перепугался чего-то и метнулся в сторону, а потом понёсся огромными скачками через поляну.
    Егор Иванович направился туда же, чтобы проверить, что испугало косого. Вот и разгадка.
    Сбоку поляны, в кустах, виднелся другой скользящий по снегу след. Какой-то зверь полз по кустам к срубленной осине.
    Но заяц вовремя заметил врага и вмиг ускакал.
    Зверь даже не пытался его преследовать. Он встал на лапы, отряхнулся и пошёл обратно в чащу, оставляя за собой на снегу чёткую, будто выведенную по нитке, цепочку следов.
    — Что, лисонька, не пришлось зайчатиной полакомиться? — улыбнулся старик. — И поделом. Иди-ка лучше в поле да лови мышей: и тебе легче, и нам полезнее.
    Разобравшись в ночном происшествии, будто прочитав в лесной газете последнюю новость, Егор Иванович отправился дальше.
    Проходя мимо ёлочки, на которой он ещё осенью развесил маслята, лесник увидал, что грибов уже нет; значит, белки поели.
    Голодно этим зверькам зимой, вот Егор Иванович и помогает им грибов на зиму заготовить. Идёт осенью по лесу, увидит грибок, сорвёт и повесит на дерево в развилку сучьев.
    В начале зимы белки не очень охотно едят его угощение. Может, оно не так повешено, а может, запах от рук человека ещё остался. Кто его знает, что смущает зверька. Но в середине зимы, когда холод и голод проберут посильнее, тут уж церемониться некогда, белки все грибы до одного подберут.
    — Ну что ж, кушайте на здоровье, — говорит Егор Иванович, отходя от ёлки.
    Он спешит дальше. Много у него ещё разных дел: надо пойти осмотреть сухостой, который завтра приедут рубить, надо сходить на болото проверить лосей, не беспокоит ли их кто.
    Егор Иванович ещё раз осмотрел и сосчитал засохшие, предназначенные к рубке деревья. Он отодрал с одного из них сухую кору и неодобрительно покачал головой. Под корой, как белая мука, виднелась источенная древесина и темнели дырочки, проделанные лесными вредителями.
    «Квей, квей!» — протяжно закричал где-то невдалеке чёрный дятел желна.
    — «Квей, квей»!.. — передразнил его старик. — Эх ты, квекалка! Стучишь, стучишь по дереву носом, а червя под корой прозевал. Вишь, он тут что понаделал.
    Желна вдруг весело запела, перелетая с дерева на дерево.
    — Ну ладно уж, пой себе на здоровье, только носом получше работай, — примирительно кивнул ей вслед Егор Иванович и стал спускаться к болоту, заросшему частым осинником и березняком.
    Тут с самого края на снегу виднелись следы лосей, а кора на стволах осинок была будто соскоблена тупым перочинным ножом.
    — Ишь сколько обглодали! — промолвил Егор Иванович, разглядывая на дереве свежие погрызы животных.
    Вот кора обглодана очень высоко. Нужно поднять руку, чтобы дотянуться до места погрыза. А под деревом на снегу виднеются широкие, разлатые следы копыт. Это кормился старый лось. Егор Иванович его давно уже заприметил. Пойдёт в обход по болоту, а он стоит где-нибудь в осиннике и с места не сдвинется, будто знает, что Егор Иванович ему не враг, а друг — охраняет его.
    — Ты что, дружок, глядишь на меня? — спросит лесник. — Встречаешь, соскучился?
    Лось только уши насторожит, а сам глядит на старика своими внимательными глазами, словно и вправду его встречает.
    — Ну, отдыхай на здоровье, — приветливо скажет Егор Иванович. — Я тожу пойду отдохну. — И покатит себе не спеша на лыжах обратно в сторожку.
    Егор Иванович так привык встречать в лесу своего приятеля, что даже сердился, когда его не видел.
    — Где ты там по лесу шляешься? — ворчал он. — Не мог меня подождать! Ведь знаешь, я каждое утро сюда прихожу.
    Вот и теперь: осмотрев свежие следы и погрызы на дереве, лесник тихонько пошёл вперёд, чтобы увидеть самого лося. Наверное, он стоит где-нибудь здесь, в болоте, с подветренной стороны.
    Неожиданно Егор Иванович остановился, с тревогой глядя на снег. Из болота шёл свежий след бегущего лося, а по бокам ещё два следа вроде собачьих, но много крупнее.
    «Волки!» — вздрогнул старик и поспешил по следам.
    — Снег глубок. Не уйти ему! — сокрушённо твердил Егор Иванович.
    Вот и поляна. Здесь, судя по следу, волки нагнали лося и он стал отбиваться от них копытами. На месте отчаянной схватки весь снег был изрыт, будто вспахан.
    Лесной великан не поддался волкам. Он разогнал зверей и помчался дальше, на этот раз под гору, вниз.
    Скорее, скорее спешил туда же лесник, предчувствуя беду.
    Лежащего на снегу лося Егор Иванович увидел ещё издали. Волки загнали его в лощину, тяжёлый зверь завяз в снегу, и хищники без труда с ним расправились.
    — Сгубили проклятые! — охнул старик, подбегая к лосю.
    Он лежал на боку, закинув назад свою тяжёлую горбоносую голову. Невидящие глаза были широко раскрыты.
    — Загрызли! — дрогнувшим голосом пробормотал старик. — Ну, погодите! — погрозил он в чащу леса, куда уходили неторопливые следы сытых зверей. — Вот я вам!..
    Егор Иванович решил сегодня же идти за двадцать километров в город, привести охотников, а завтра чуть свет затянуть флажками лесную чащу и устроить облаву. «Мы вам зададим!» — ещё раз погрозил старик.
    Но тут он вдруг вспомнил, что ведь именно завтра с утра в лес приедут рубить сухостой. Как стукнут топором, так волков и поминай как звали. Уйдут подальше, куда-нибудь в самую чащу. А потом, когда в лесу поутихнет, снова вернутся. Всех лосей за зиму перережут.
    Что делать? Не давать лес завтра рубить — нельзя: народ из дальних колхозов нарочно приедет. Разве можно такое дело сорвать? Нужно сегодня же бить волков. А как?.. Флажков ведь нет, да один с ними ничего и не сделаешь. Вот если б луна ночью была, можно бы покараулить в засаде. Но луны, как на грех, и нет.
    Егор Иванович не знал, на что и решиться. Знал только одно: упускать волков никак нельзя. Лесник стоял с минуту в раздумье. Потом вдруг, что-то сообразив, быстро повернулся и чуть не бегом пустился по лесу обратно домой.
    — Старуха, ты где? — позвал он, входя в сторожку.
    Жены дома не было. Верно, ушла за чем-нибудь в ближайшую деревню.
    — Вот ещё незадача! — с досадой махнул рукой Егор Иванович. — Тут каждая минута дорога, а её нет! Ну, да я и один управлюсь.
    Он достал ключ, отпер сундук, где хранилась одежда, и стал выкидывать на пол добро: платья жены, свои рубашки, материю... Всё яркое и пёстрое он откидывал в сторону.
    Старик перерыл весь сундук, отобрал, что поярче, потом быстро взял ножницы и начал резать на лоскуты отобранную одежду и материю. Вот уж изрезаны занавеска, старухина кофта, сатин для подушек... На полу перед стариком пестрела целая куча тряпья.
    Занятый делом, Егор Иванович даже не заметил, как сзади скрипнула входная дверь.
    Испуганный возглас заставил его обернуться. На пороге стояла жена и в ужасе глядела на его работу.
    — Молчи, не шуми, старуха! — сказал Егор Иванович, вставая навстречу жене. — Волки лосей резать начали...
    — А ты-то что делаешь? В уме ты? — пролепетала, не слушая его, жена и вдруг, закрыв лицо руками, горько заплакала. — Ой, родные мои, всю одёжу порвал!
    — Погоди, погоди, старуха, — старался успокоить её лесник. — Ты только послушай. Волки лося загрызли. Нужно зафлажить их, а флажков нет. Я тебе новое платье куплю!..
    Но старуха и слушать ничего не хотела. Опомнившись, она бросилась отнимать уцелевшие вещи, а сама всё плакала, всё причитала:
    — Отдай, отдай, беспутный! Одумайся, не губи добро!
    Наконец Егор Иванович не выдержал.
    — На, бери! — крикнул он, бросая рубаху. — Прячь в сундук, копи тряпьё. А волки нынче лося, а завтра скот в колхозе порежут. Тебе что? Тебе тряпьё дороже!
    Старуха сразу притихла.
    — А я тут при чём? — нерешительно сказала она.
    — А при том, что за каждый клок хватаешься. Из этих тряпок я флажки наделаю, за волками пойду...
    — Ну, так бы мне и сказал, — уклончиво отвечала старуха. — Только уж больно одёжу жалко. Ишь сколько добра накроил...
    — Мало, мало этого, — перебил её Егор Иванович. — Дай хоть рубаху ещё.
    — Погоди, я лучше уж старенькую поищу, — торопливо сказала жена и полезла в сундук.
    Закончив с материей, Егор Иванович наколол щепок и привязал к ним разноцветные тряпки. Другую часть тряпья он насовал в мешок. «На кустах развешаю, — решил он. — Эх, жаль, шнура нет! Настоящие бы флажки устроил, целую гирлянду. Ну, да ладно, и так сойдёт».
    Набив тряпьём заплечный мешок, Егор Иванович оделся и снял со стены ружьё.
    — Старуха, одевайся и ты, — сказал он.
    — А мне зачем? — удивилась она.
    — Со мной за волками пойдёшь. Мне одному не управиться.
    — Да ты совсем очумел! — изумилась жена. — Я-то что там делать буду?
    — Загонять будешь. Я в засаду, а ты — загонщиком.
    — И не выдумывай! Не пойду! — наотрез отказалась старуха. — Страсть-то какая — волков по лесу гонять! Да они кинутся, заедят ещё!
    — Не мели чепуху! — рассердился Егор Иванович. — Они и близко к тебе не подойдут. Волк человека пуще огня боится. Ты их и не увидишь. А без тебя я один ничего не сделаю. Зря, значит, только одёжу порвал.
    Эти последние слова подействовали лучше всяких убеждений.
    — Как — зря порвал? — закипятилась старуха. — Раз уж порвал, надо до дела доводить! — И она стала быстро одеваться.
    — Лыжи-то не забудь! — напомнил ей Егор Иванович.
    — Ты что, старик, надо мной смеёшься? Али совсем ум потерял?..
    — Нет, не смеюсь. Без лыж в лесу не пролезешь. Ты же раньше ловко с горы каталась. Помнишь, на масленице, когда я за тебя посватался.
    — Эва! Что вспомнил! — махнула рукой жена. — Это ведь сорок лет тому назад было! Тогда мне только двадцать годов исполнилось, а теперь все шестьдесят.
    — Да неужто ты совсем разучилась? — огорчился старик. — Без лыж ты мне не помощник! Упустим волков, а за убитого премия полагается пятьдесят рублей, — добавил он.
    — Пятьдесят рублей! — изумлённо повторила старуха. — Ну, шут с тобой! Давай лыжи. Попробую. Может, что и получится.
    Не прошло и получаса, как охотники тронулись в путь. Впереди шёл старик с ружьём и заплечным мешком с флажками, а сзади старуха с вилами.
    Сколько Егор Иванович не уверял, что волки и на глаза ей не покажутся, она всё-таки на всякий случай взяла оружие для защиты.
    — Ты, дед, не больно спеши, — останавливала она старика, — а то у меня что-то лыжа на лыжу всё наезжает.
    — Ничего! — ободрял её муж. — Ты у меня молодчина. Придёт маслена, опять с гор кататься поедем.
    — Какое уж тут катанье! — охала старуха. — Все ноги-то отвертела! Того и гляди, на ровном месте свалюсь!
    К счастью, почти до самого места охоты идти было не очень трудно — шли по укатанной лыжне.
    Добравшись до чащи, Егор Иванович стал осторожно обходить её кругом, развешивая над землёй по сучьям кустов разноцветные лоскутки. А в прогалинах, где кустов не было, он втыкал в снег лучины с привязанными к ним тряпицами. Так он окружил флажками всю чащу. Выходных волчьих следов нигде не попалось, значит, волки, наевшись лосятины, лежали неподалёку.
    — Теперь я с другой стороны зайду и схоронюсь где-нибудь за деревьями, — сказал Егор Иванович, вернувшись к жене. — А ты подожди минут двадцать, пока я до места доберусь, а потом ступай не спеша прямо в чащу. Там тропку увидишь, по ней и иди. А сама полегоньку покрикивай. Волки сразу, как ты зашумишь, вскочут с лёжки, начнут во флажковом кругу метаться, выхода искать, на меня и наскочат. Убьём — пятьдесят рублей премии, да ещё пять рублей за шкуру дадут.
    — Ох, дед! — вздохнула старуха. — Уж я покричу, а ты тоже смотри не сплошай.
    Егор Иванович осторожно пошёл обходить зафлаженную часть леса. Он дошёл до входного следа волков, где они гнали лося.
    «Здесь где-нибудь и затаюсь», — подумал Егор Иванович.
    Он осмотрелся и стал за большим кустом можжевельника. Впереди была широкая просека, на ней удобно стрелять. Устроившись в засаде, Егор Иванович стал ждать. «Только бы старуха не струсила», — подумал он. Но в это время где-то вдали послышался знакомый голос:
    — Пошли! Пошли! Вот я вас! — кричала старуха, будто выгоняла из огорода соседских кур; при этом она изредка постукивала вилами по стволам деревьев.
    Егор Иванович напряжённо ждал. Теперь волки, испуганные криком, уже вскочили с лёжки и мечутся по чаще, ищут выхода из флажков. Вот-вот наскочат.
    — Егор, а Егор! — вдруг услышал старик. — Тут две тропы, по какой идти-то?
    Егор Иванович даже плюнул с досады. «Вот бестолковая! — подумал он. — Да иди по любой! Как же я тебе отвечать-то буду? Ведь я волков отпугну!»
    — Егор! Ты что, заснул, что ли? — кричала старуха. — Отвечай, не дури, а то я домой уйду!
    «Что с ней поделаешь! — выходил из себя старик. — Уйдёт — и охоте конец. Волки оглядятся да и выйдут где-нибудь между флажками».
    — Ну, я домой пошла, а ты как знаешь! — крикнула старуха в последний раз.
    Егор Иванович чуть не заплакал с досады. «Всё пропало!» Он тоже хотел уже сойти с места и окликнуть старуху, но вдруг так и замер.
    Впереди в чаще леса мелькнуло что-то живое, послышался лёгкий хруст снега — и большой серый зверь показался на просеке.
    Лесник вскинул ружьё, загремел выстрел. Волк исчез за кустами.
    «Промах!» — так и кольнуло охотника в самое сердце.
    Но в тот же миг второй волк тоже выскочил на просеку и тяжёлым галопом помчался вдоль неё.
    Старик хорошенько выцелил зверя. Снова выстрел — и волк упал.
    Быстро перезарядив ружьё, Егор Иванович подбежал к зверю. Он был мёртв.
    — Егор! Егор! Ты в кого там палишь? — послышался где-то вдали голос старухи.
    — Иди сюда! — радостно отозвался ей Егор Иванович.
    — Ты в меня-то смотри не пальни! — кричала старуха, приближаясь к охотнику.
    Выйдя на просеку, она так и всплеснула руками:
    — Волка убил! Ай да старик! А в кого ж ты ещё раз палил?
    — В другого. Да промахнулся, — отвечал ей Егор Иванович, рассматривая убитого зверя. — Это самец, а самка, значит, ушла. Э-эх, жаль! В ней-то ведь самое зло и есть. Ещё выводок тут поблизости принесёт, тогда беда!
    Егор Иванович пошёл взглянуть на след ушедшего волка, чтобы проверить, куда лёг по снегу заряд картечи.
    — Заряд правильно лёг, — промолвил он и в раздумье прошёл шагов десять по волчьему следу.
    «Что это, будто горошина виднеется на снегу? Да ведь это кровь! А вот ещё и ещё!.. Зверь, значит, ранен».
    Егор Иванович заторопился по следу.
    — Куда ты, куда? — кричала ему старуха.
    Но он и не слушал. Кусты, поляна, опять кусты, чаща — и в чаще что-то тёмное... Даже сердце замерло от волнения. Так и есть!
    В кустах, уткнувшись мордой в снег, лежала волчица.
    — Старуха, старуха! — от радости не своим голосом завопил Егор Иванович. — Волчицу нашёл. Обоих, значит!.. Вот тебе и премия! И новое платье! Всё тут!.. — радовался Егор Иванович. — А главное — стадо в колхозе цело останется и лосей моих трогать не будут. А ты на такое дело тряпки жалела!
    — Ладно, помалкивай! — весело перебила его жена. — Без моих тряпок да без меня ты бы с волками и не управился. — Она задорно взглянула на старика и добавила: — Выходит, и я в этом деле не меньше тебя участница.
    — Верно! — с радостью согласился Егор Иванович. — Ах да старуха моя! — воскликнул он. — Во всех делах мне первый помощник была! А теперь и на охоте не подкачала!

    В ЗИМНЮЮ СТУЖУ

    В зимнем тумане встаёт холодное, тусклое солнце. Спит заснеженный лес. Кажется, всё живое замёрзло от этой стужи — ни звука, только изредка потрескивают от мороза деревья.
    Я выхожу на лесную поляну. За поляной — густой старый ельник. Все деревья обвешаны крупными шишками. Шишек так много, что под их тяжестью склонились концы ветвей.
    Как тихо! Зимой не услышишь пения птиц. Теперь им не до песен. Многие улетели на юг, а те, что остались, забились в укромные уголки, попрятались от лютого холода.
    Вдруг словно весенний ветерок прошумел над застывшим лесом: целая стайка птиц, весело перекликаясь, пронеслась над поляной. Да ведь это клесты — природные северяне! Им не страшны наши морозы.
    Клесты облепили вершины елей. Птички ухватились за шишки цепкими коготками и вытаскивали из-под чешуек вкусные семена. Когда хорош урожай шишек, этим птицам не грозит бескормица зимы. Везде себе еду разыщут.
    Я стоял на поляне и наблюдал, как хлопотали клесты в своей воздушной столовой.
    Утреннее солнце ярко освещало зелёные вершины елей, грозди румяных шишек и весёлых, пирующих птиц. И мне почудилось, что уже пришла весна. Вот сейчас запахнет талой землёй, оживёт лес и, встречая солнце, защебечут птицы.
    Любуясь клестами, я вдруг увидел, как один из них, подлетев к старой ели, скрылся в заснеженных ветках, словно юркнул в снеговую пещерку. И тут мне вспомнилась одна замечательная особенность из жизни этих птиц — особенность, которой я никогда не мог поверить. А вот теперь представился случай самому проверить.
    Крадучись, я подобрался к той ели и полез вверх по стволу. Острые иглы царапали лицо и руки, но я карабкался всё выше и выше.
    Уже близка и вершина, а на дереве ничего нет.
    Я начал спускаться и вдруг прямо перед собой увидел то самое, чего уже не надеялся найти: среди обледенелых, покрытых снегом веток едва виднелось небольшое гнездо, а в нём, как весной, озабоченно распушившись, сидела зеленоватая птичка — самочка клеста.
    Неловким движением я качнул ветку. Испуганная птица вспорхнула. Я наклонился и замер от изумления: в гнезде копошились только что вылупившиеся, совсем голые птенцы.
    Над самым гнездом свешивались заснеженные ветви. В лесу от мороза трещали деревья, а здесь, меж сучьев старой ели, будто уже наступила весна: заботливая мать выводила птенцов.
    Я поскорее слез с дерева, чтобы не тревожить эту удивительную семью. Легко спрыгнул в снег, огляделся, и зимний лес уже не казался мне, как прежде, угрюмым и безжизненным.
    Стоя под деревом, я тёр закоченевшие в шерстяных варежках руки, посмеивался над собой и всё думал о голых малышах в гнезде, которым не страшна зимняя стужа.

    СЛЕДОПЫТЫ

    В воскресенье утром Миша с Володей отправились в лес на охоту. Правда, ружей у ребят не было, но приятели утешали себя тем, что охотнику-следопыту совсем неважно застрелить дичь. Главное — уметь выследить зверя или птицу, — вот в чём заключается прелесть охоты для настоящего следопыта.
    Скользя на лыжах по хрустящей ледяной корке, ребята выбрались за околицу и побежали по гладкому, укрытому снегом полю. Впереди в синей морозной дымке виднелся лес.
    Мальчики свернули на первую попавшуюся тропу и пошли по ней.
    — Сколько осинок обглодано! — сказал Володя. — Это всё зайцы ночью объели. А теперь зарылись где-нибудь в снег и спят.
    — Пойдём по следу, — предложил Миша, — может, выследим.
    — Давай попробуем.
    И ребята, найдя свежий заячий след, отправились по нему.
    — А погляди, как у зайца забавно получается, — сказал Володя, — спереди два больших отпечатка от задних лап, а от передних, наоборот, сзади. Ты знаешь, почему так?
    — Конечно, знаю, — ответил Миша. — Когда заяц прыгает, он заносит вперёд задние лапы, а передние остаются между ними и немного сзади.
    Следы вывели в мелкий смешанный лес. Потом косой пробежал по опушке, спустился в лесной овраг, перебрался на противоположную сторону. Там зверёк начал делать между кустами, между деревьями замысловатые петли.
    — Следы путает, — тихо сказал Володя. — Скоро, наверное, на лёжку отправится.
    Прошло не менее получаса, пока ребятам с большим трудом удалось наконец разобраться в сложном лабиринте заячьих петель. Дальше след опять пошёл ровно, пересек лесную вырубку и вновь запетлял в мелколесье.
    — Давай-ка не будем разбираться во всей этой путанице, — предложил Миша, — лучше сделаем по лесу широкий круг — может, сразу наткнёмся на выходной след.
    Попробовали и наткнулись.
    — Молодец, ловко придумал! — похвалил Володя.
    Но Миша, улыбнувшись, сознался: это не его выдумка. Он слышал, что так поступают охотники.
    Приятели вновь пошли очень осторожно, чтобы раньше времени не спугнуть спящего где-то неподалёку зверька.
    И вдруг след совсем оборвался. Что же это значит? Куда он девался?
    — А посмотри, Володя, след, по которому мы сейчас шли, какой чудной: и не разберёшь, где передние, где задние лапы, — удивился Миша. — Не пойму, куда он ведёт? Одни следочки будто вперёд, а другие — в обратную сторону.
    Оба мальчика стали внимательно разглядывать на снегу отпечатки заячьих лап.
    — Эх мы, разини! — неожиданно хлопнул себя по лбу Володя. — Это же заячья уловка! А мы и забыли.
    — Какая уловка?
    — Да сам же ты говоришь: одни следы вперёд, а другие назад ведут. Значит, заяц сперва вперёд бежал, а потом повернулся и своим же собственным следом обратно...
    — Где же его теперь искать? — растерялся Миша.
    — Придётся назад идти и глядеть, куда он со своего следа в сторону прыгнул. Охотники говорят: смётку сделал.
    Ребята пошли по следу в обратную сторону. Отошли метров двести и тут заметили, что двойной след кончился. Огляделись по сторонам. Вон под кустом снег в одном месте слегка примят. Подошли ближе. На снегу — отпечатки заячьих лап.
    — Ишь куда прыгнул! — удивился Миша.
    Метра через два ещё отпечатки — второй прыжок, за ним — третий. А дальше след пошёл непрерывно.
    Идя по следу, ребята добрались до новых петель и новой смётки. И снова распутали след.
    — Ну и напутал! — покачал головой Володя. — Должно быть, старый, опытный. Нужно потише идти, — наверное, он где-нибудь недалеко лёжку устроил: выкопал ямку в снегу, дремлет в ней, а сам прислушивается, не крадётся ли кто к нему...
    Володя не договорил и, запнувшись на полуслове, начал внимательно вглядываться в чащу кустов.
    — Кто там? — шепнул Миша, тоже присматриваясь.
    Впереди на снегу, куда уходил заячий след, копошилось что-то живое, но что именно, ребята сквозь ветки не могли разглядеть. Крадучись, мальчики стали подходить ближе, выглянули из-за кустов.
    Заметив их, непонятное существо сразу встрепенулось и заметалось на одном месте.
    Ребята со всех ног бросились к добыче. Это был заяц-беляк. Он кидался в разные стороны, но почему-то не убегал из кустов.
    — Запутался! — крикнул Володя, подбегая к зверьку и хватая его.
    Заяц отчаянно забился и жалобно закричал. Но Володя уже держал его в руках.
    — Вот и выследили! Ура! — торжествующе крикнул он.
    — Да он за какую-то проволоку зацепился! — удивлённо сказал Миша.
    Он взял в руки тонкую проволочку, запутавшую зверька. Другой конец её был крепко привязан к молодой берёзке.
    — Это петля, — догадался Миша. — Смотри, прямо на заячьей тропе поставлена. Он в неё и попал.
    Миша осторожно высвободил зверька из проволочной петли.
    — Вот удача-то! — радовался Володя. — Бежим домой, скажем — сами поймали.
    — То есть как — поймали? — не понял Миша.
    — Да хоть в кустах. Он, мол, среди веток застрял, а мы сразу — цап-царап, и готово!
    — А поверят?
    — Конечно, поверят. Откуда же мы его могли взять?
    — Ну ладно, — нерешительно согласился Миша и, помолчав, добавил: — Только как-то это нехорошо выходит, не по-охотничьему, — кто-то старался, ловил, а мы у него стащили.
    — А ты знаешь, друг, — с жаром воскликнул Володя, — за такою ловлю по головке не гладят! Помнишь, что говорил Иван Михайлович: «Ловить силками зайцев и всякую дичь у нас строго воспрещено».
    — Постой, — перебил его Миша, — что же тогда получается? Значит, выходит, и мы в этом деле участие принимали, да ещё сами у вора добычу воруем. Разве так охотники поступают?
    Володя сразу притих.
    — Неужели же выпустить? — нерешительно сказал он. — Уж очень жалко.
    — Мне и самому жалко, — сознался Миша. — А знаешь что? Давай его отнесём к нам в школу, покажем ребятам, а потом и выпустим.
    — Тогда и носить не стоит, — с досадой возразил Володя. — Что ж показывать? У нас в живом уголке такой же есть, все видели. Только мучить зря.
    — Это верно, — согласился Миша. — Да ещё подумают: сами петлей и поймали, чтобы похвастаться.
    Володя даже вспыхнул от этих слов.
    — Кто ж это посмеет думать? — запальчиво воскликнул он. — Нечего зря таскать, выпускаю.
    Он быстро наклонился и разжал руки.
    — Постой, постой! — закричал Миша, пытаясь перехватить зверька, да уж поздно: заяц метнулся в сторону и в два прыжка исчез в кустах.
    — Что ж ты наделал! — охнул Миша. — Выпустил! Теперь нам никто и не поверит, что мы его из силка вынули.
    — Нет, поверят, — уверенно ответил Володя. — А вот про то, что мы его в кустах руками поймали, пожалуй, и не поверили бы.
    Наутро в школе Володя и Миша рассказали обо всём своему учителю и показали снятую с берёзки петлю.
    — Молодцы, — похвалил Иван Михайлович ребят, — так и должны поступать настоящие следопыты.

    СРОЧНЫЙ ПАКЕТ

    Василий Мохов работал в геологической экспедиции.
    Вот уже третий месяц экспедиция исследовала районы глухой тайги, за сотни километров от ближайшей железной дороги.
    Но Василию эта жизнь была как раз по душе. Он вырос в деревне, среди таких же лесов, с детских лет уже начал ходить с ружьём, охотиться за белками, рябчиками, глухарями. И вот теперь, бродя на лыжах по лесной глуши, он часто вспоминал давно прошедшие годы.
    Однажды утром, когда Василий с другими сотрудниками уже собирался идти на обследование горной сопки, к нему подошёл начальник экспедиции.
    — Вася, хочу поручить тебе очень важное дело, — сказал он особенно серьёзно. — Вот пакет, его нужно к завтрему доставить в районный центр. Завтра утром в Москву идёт самолёт. Понимаешь, надо успеть к отлёту послать пакет авиапочтой. Дело очень срочное, — повторил начальник. — Доставишь, не подведёшь?
    Василий весело кивнул головой и взял пакет. Кому же, как не ему, охотнику, лыжнику, следопыту, и поручить такое дело!
    Через четверть часа Василий, захватив с собой немного еды, компас и карту, отправился в путь.
    Он быстро катился на лыжах по крепкому насту, покрытому пушистым, недавно выпавшим снегом.
    Северный лес спал глубоким зимним сном. Только изредка поскрипывали, будто стонали во сне, старые ели.
    На ходу Василий сунул в карман руку, ощупал пакет. Ещё раз вспомнились слова начальника экспедиции: «Завтра чтобы доставить. Умри, а сделай. Не выполнишь — всё дело сорвёшь, большое дело. Не подкачай, тебе доверяем».
    Василий усмехнулся: «Не подкачаю, будьте спокойны». Он присел на поваленную бурей сосну, вынул из кармана карту, компас, проверил направление, потом закусил немного — и дальше в путь.
    На севере зимний день короток: всего три-четыре часа. Нужно засветло пройти как можно больше.
    Вновь потянулись навстречу лес, скалы, поляны и опять лес и лес без конца, а Мохов всё шёл.
    Уже начинало смеркаться.
    И тут вдруг перед Василием возникло неожиданное препятствие: он вышел к огромной лесной гари. Куда ни поглядишь — всюду впереди наваленный друг на друга полуобгоревший лес. Попробовал обойти — не удалось: всё гарь да гарь, и конца ей не видно, может, ещё на десятки километров.
    Василий Мохов, как опытный охотник, знал, что значит застрять ночью на гари. Залезешь — не выберешься. Но делать нечего. Нужно лезть возможно скорее, чтобы до темноты пройти страшное место. И Василий, как пловец в шторм, двинулся в опасный путь.
    Хватаясь за ветки, он то взбирался на стволы поваленных обгоревших деревьев, будто на гребни застывших волн, и белая ледяная пена инея обдавала ему руки, лицо, то он срывался и проваливался по пояс и глубже в снежную пропасть... Время шло, но гарь всё не кончалась.
    Мохов начинал выбиваться из сил. От невероятного напряжения он так вспотел, что был весь мокрый. А мороз к ночи стал крепчать. Теперь только присядь отдохнуть — сразу закоченеешь, и пропал.
    Руки и ноги от усталости отказывались служить. В голову закрадывалась страшная мысль: «Не доберусь, не сдам пакет...»
    Напрягая остаток сил, Мохов в сотый раз взобрался на ствол поваленного дерева, огляделся и чуть не вскрикнул от радости: впереди в густых сумерках показались очертания леса — значит, гарь кончилась. Это придало Василию новый приток сил.
    Балансируя, как акробат, он пошёл на лыжах по лежащему толстому стволу, перелез на другое дерево. Ещё немного... Вдруг лыжа у Василия поскользнулась, и он, не удержавшись, полетел вниз. Нога неловко подвернулась, Василий охнул от боли. В ту же секунду раздался короткий сухой треск. Наверное, он сломал сук.
    Превозмогая боль в ноге, Василий поднялся, ощупал в кармане пакет, карту, компас — всё цело. Нога тоже не сломана, только очень болит, но делать нечего. Вспомнились слова начальника: «Умри, а доставь...»
    Мохов хотел уже двинуться дальше, вот только высвободить из сугроба застрявшие лыжи. Он потянул их и обмер: одна лыжа переломана — падая, он сломал её.
    «Всё пропало!» — пронеслось в голове. Куда он теперь, без лыж, с больной ногою, один в огромном, заваленном снегом лесу?.. Может, развести костёр, подождать до утра? Потом как-нибудь добраться до ближайшего жилья... Но к чему это? Всё равно он уже не успеет выполнить к сроку задание. Василий почувствовал невероятную усталость, будто он весь онемел, даже боль в ноге почти затихла. Он прислонился спиной к дереву и закрыл глаза.
    «Не дело... Замёрзну...» — шевельнулась в голове последняя мысль. Но Василий не открыл глаз. Сладкая истома разлилась по телу, клонила ко сну.
    И вдруг среди мёртвой лесной тишины где-то совсем близко захрустели сучья... Василий вздрогнул, открыл глаза. Вновь вернулось сознание: «Что я делаю?.. Засыпаю... в мороз...»
    А сучья всё хрустят...
    Мохов быстро обернулся. В каких-нибудь тридцати шагах от себя он увидел огромную тёмную массу. Она шевелилась, что-то разгребая в снегу и хрустя валежником.
    «Медведь...» — сразу сообразил Василий. Мороз пробежал по телу. Он знал, как опасен стронутый с берлоги, бродящий зимой голодный зверь...
    Мохов сидел неподвижно, затаив дыхание. А медведь всё ворочался в валежнике, не уходил.
    И тут вдруг Василий вспомнил, как его учил дед: «Когда встретишь мишку в лесу без ружья, пугни его хорошенько...»
    Василий приподнялся, набрал в лёгкие побольше воздуха да ка-ак крикнет: «А-а-а-а!» — так, что эхо по лесу раскатилось.
    «Медведь» подскочил, плюхнулся в снег и вдруг заворчал:
    — Ух, как напугал, прямо сердце оборвалось!
    Вглядевшись, Василий увидел, что это вовсе не зверь, а человек.
    Мохов подошёл поближе. На снегу сидел старик в меховой медвежьей куртке и в такой же шапке. Он тяжело дышал, с опаской глядя на подходившего к нему человека.
    — Что это ты так заорал? — робко проговорил он.
    Василий сознался, что впотьмах принял его за медведя. Старик рассмеялся:
    — Ну и потеха!
    Он оказался лесником из ближайшей сторожки и пришёл сюда за хворостом.
    Через полчаса Василий и лесник уже сидели в жарко натопленной хате перед миской дымящихся щей.
    Старик, прожёвывая хлеб, говорил:
    — До города, поди, вёрст тридцать прямиком-то будет.
    Василий так и ахнул: куда же ему с больной ногой?.. Значит, не поспеть завтра сдать пакет... А дело срочное, хоть умри, а сделай...
    Дед внимательно слушал.
    — Так-так. Говоришь, дело государственное, очень срочное?.. Ну, такому делу помочь нужно.
    Он, кряхтя, поднялся с лавки, подошёл к печке и начал будить кого-то.
    — Ванюша, вставай, запряги-ка Мишку, паренька в город скатать нужно.
    С печки слез подросток, надел тулупчик, шапку и, сердито глянув на Василия, пошёл из избы.
    — Вот сейчас внучок конька и заложит, а мы заправимся на дорожку. — И дед опять принялся за щи.
    Пока старик с Василием ужинали, входная дверь вновь отворилась, и Ванюшка громко крикнул с порога:
    — Сбирайтесь, запряг!
    Лесник с Василием вышли из избы.
    Была уже ночь — и так темно, что в двух шагах ничего не увидишь. Тучи заволокли небо, начинал падать снег.
    Василий с дедом сели в санки и тронулись в путь. Сразу же за сараем чёрной стеной надвинулся лес. В нём было ещё темнее.
    Но дедов конь уверенно шёл крупной рысью, с необыкновенной ловкостью поворачиваясь и пронося лёгкие санки между стволами деревьев.
    Василий только удивлялся:
    — Ну, дедушка, и лошадка же у тебя! Прямо как вьюн в воде извивается. Нигде не заденет.
    — Да, уж конёк у меня природный, лесной, — отвечал старик.
    Они выехали на большую поляну. В это время из-за туч показалась луна. На миг всё кругом осветилось голубым светом.
    Василий взглянул вперёд на лошадь и чуть не вскрикнул... Протёр глаза — нет, не сон. Что же это?
    — Дедушка, на ком же мы едем? — в недоумении спросил Василий.
    Дед рассмеялся:
    — А ты только сейчас разглядел? Говорил же тебе — конёк у меня природный, лесной. Лось это.
    — Ло-о-ось! — ещё более изумился Василий. — Откуда же ты его взял?
    — Да внучата из лесу с собой привели, — ответил дед. — Матку-то небось волки задрали. Он тогда мал ещё был, сам за ребятами увязался, на двор ко мне и пожаловал. Вот вырастил его, а теперь вместо коня приладил. В лесу за ним ни один рысак не угонится. — Старик хитро подмигнул. — Ну что, паренёк, к сроку-то на таком коньке поспеем ай нет?
    Василий с благодарностью поглядел на деда:
    — Поспеем, дедушка, теперь раньше срока поспеем.

    ДРУГ СЕРДЕЧНЫЙ

    После уроков юные натуралисты задержались в школе, чтобы устроить в саду птичью столовую.
    Трудились почти до вечера. Зато, когда на следующее утро в школу собрались остальные ребята, все, как один, по достоинству оценили работу.
    Столпившись в классе, они с любопытством смотрели в окно.
    За стеклом виднелся школьный сад, весь засыпанный снегом, а на полянке, словно беседка, красовался новый кормовой столик для птиц. На нём толкалась и торопливо склёвывала зёрна конопли целая стайка воробьев.
    Прошло несколько дней. Птицы охотно посещали кормушку.
    Кроме воробьев, в ней побывали синицы, щеглы и степенные красногрудые снегири.
    А вот однажды в птичью столовую явился совсем новый гость. Ребята никак не могли узнать, кто он такой. Прилетел незнакомец вместе со стаей воробьёв. Но он был вдвое крупнее и издали казался совсем чёрным. Усевшись на кормовой столик, он с большим аппетитом принялся за еду.
    — Да ведь это скворец, — сказал подошедший к ребятам учитель Иван Сергеевич. — Наверное, у кого-нибудь из клетки вылетел. Хорошо, что на вашу кормушку наткнулся, а то бы ему туго зимой пришлось.
    — Замёрзнет он, — заволновался кто-то из мальчиков, — ведь скворцы зимуют в тёплых странах, а не у нас.
    — Это не страшно, перезимует, — ответил Иван Сергеевич. — Птиц ведь гонит на юг не холод, а голод.
    — А чем же его кормить?
    — Ну, насчёт еды скворцы не очень разборчивы, — сказал учитель. — В природе едят насекомых, червей, разные ягоды, в неволе же и от каши, и от мочёного хлеба не отказываются. Лучше всего каши ему положить. Сухую кладите, иначе примёрзнет.
    Так ребята и сделали. Только очень боялись: ну как их новый гость почему-нибудь перестанет посещать кормушку? Но все опасения оказались напрасны: на следующее утро скворец уже был на месте. С тех пор он совсем прижился в саду возле школы.
    Скворец вовсе не боялся людей. Когда ребята приходили в сад и клали в кормушку птицам еду, он тут же слетал на столик и принимался за угощение.
    — Совсем ручной, — говорили дети, — только в руки не даётся.
    А однажды скворушка прямо превзошёл сам себя. Когда самый деятельный из юных натуралистов, Петя Зайцев, нёс ему корм, скворец вдруг слетел с дерева, сел Пете на голову да так и доехал до самой кормушки. Все видевшие эту сцену были в полном восторге.
    Каждое утро, придя пораньше в школу, ребята бежали в сад, несли птицам еду и, уж конечно, приносили что-нибудь вкусное своему скворушке.

    * * *

    Но вот как-то раз, прибежав пораньше в школу, ребята увидели в коридоре незнакомого старичка.
    Он подошёл и приветливо поздоровался:
    — Здравствуйте. Пришёл к вам по важному делу. Мне сказывали, что к вам в сад скворец залетел. Так возле школы и околачивается.
    Ребята сразу насторожились: наверное, этот старик хочет поймать их скворца.
    — У нас в саду птичья кормушка. Разные птицы туда прилетают, — уклончиво ответил Петя Зайцев. — Мы их ловить не дадим. Мы охраняем природу.
    Старичок одобрительно закивал головой:
    — Охраняйте, дело хорошее. Я тоже природу люблю. А насчёт скворца я вот к чему: у меня свой был, подобрал его ещё махоньким птенчиком, выходил, выкормил, совсем ручной вырос, по дому свободно летал. Да недосмотрел я: на прошлой неделе в форточку вылетел. Жалко — погибнет зимою.
    Ребята переглянулись: «Говорить или нет?» Наконец Петя сказал:
    — К нам каждое утро скворец прилетает. Может, и ваш. Только он не погибает, весёлый такой. Мы его ловить не дадим. Он на воле гораздо лучше перезимует, чем в комнате.
    — Ну, раз вы его кормите, охраняете, пусть у вас и живёт, — охотно согласился старик. — Я ведь тужил, что погибнет. Уж больно занятный. Бывало, хожу по комнате, а он на голову сядет и ездит взад-вперёд, а сам распевает, на весь дом заливается, будто в лесу. Я его разговаривать учить начал. Скворцы это могут не хуже попугаев. Бывало, посажу в клетку, сам напротив сяду и повторяю всё одно слово, а он сидит тихо-тихо, слушает, значит, а потом и сам начнёт повторять. Только сразу трудно ему по-нашему, по-людски, слова выговаривать, не очень понятно у него получается. Ну, всё равно, как повторит, я сразу ему за старание награду — сахару или печенья. Смышлёный, старательный был, да вот беда — не усмотрел я за ним, улетел.
    Ребята ещё раз переглянулись.
    — Если хотите, пойдёмте с нами в сад, — предложил Петя. — Мы сейчас птицам корм понесём, наверное, скворец уже ждёт.
    — Я с радостью, я птиц люблю, — заторопился старичок. — Может, и вправду скворушку своего увижу. Идёмте, ребятки.

    * * *

    Все вместе вышли в сад, пошли по узкой тропинке.
    Только стали подходить к кормушке, скворец тут как тут. Уселся на столик, головку то на один, то на другой бок наклоняет, смотрит на ребят — наверное, угощения ждёт.
    — Ах, батюшки, да ведь это он, он самый и есть! — заволновался старичок. — И хвост маленечко выщипан, сорока его пощипала, тоже в комнате у меня ручная живёт... Скворушка, скворушка! — поманил он. — Куда же ты залетел, друг сердечный?
    Скворец приподнял головку, весь насторожился, будто прислушиваясь к чему-то давно знакомому. Послушал, послушал и вдруг — фр-р-р-р-р! — прямо с разлёта старику на голову. Уселся и затрещал, залопотал что-то, торопясь, даже захлёбываясь: «Др-др-сердч... сердч...»
    — То-то, друг сердечный, — укоризненно пробормотал старичок. — А сам от сердечного друга марш в окно — и поминай как звали.
    Старик приподнял руку. Скворец тут же сел на ладонь.
    — Сладенького просит, — пояснил старичок. — До сладкого большой охотник.
    Он достал из кармана крошки печенья и предложил скворцу. Тот охотно съел тут же, не слетая с ладони.
    — А теперь лети, лети куда знаешь, — добавил старичок. — Улетел от меня — значит, и дружба врозь.
    Но скворец, видно, решил иначе. Он взлетел и уселся снова на голову своему хозяину.
    Тот обернулся к ребятам, развёл руками и весело сказал:
    — Ну что с ним поделаешь? Я же его не ловлю, не держу насильно.
    — Верно, верно! — закричали все наперебой. — Ваш. Ручной, ручной он. Пусть у вас и живёт, если хочет.
    — Сами видите, — улыбнулся старичок и добавил: — Кажись, неразумная тварь, а прежнее добро всё-таки вспомнил. От сердечного дружка улетать не хочет.
    Так скворец и уехал, сидя на голове своего воспитателя. Ребята проводили их до калитки и ещё долго кричали вслед:
    — До свидания! Прощай, друг сердечный!

    ПРОПАВШИЙ МЕДВЕДЬ

    Дней десять гонялись охотники за медведем. Убить не могут и в берлогу улечься не дают. Только он ляжет — опять спугнут. Охотники-то молодые, неопытные, а медведь попался чуткий: как заслышит по снегу шорох лыж, сейчас же вскочит — и наутёк. Даже близко к себе не подпустит.
    Видят охотники — не простое дело убить такого зверя. Решили напрасно медведя не пугать, а выследить, куда он заляжет, и не трогать его до глубоких снегов — пускай себе облежится. Так и сделали.
    Прошло две недели. Наступил самый снежный месяц — февраль. Недаром про него говорится: «Февраль придёт, все пути заметёт». Чуть не каждый день снег да метель.
    Наконец как-то в ночь непогода стихла. Утром выглянуло солнце и осветило лес. Все деревья укутались в тяжёлые ватные шубы, нахлобучили белые шапки, низко опустили ветки, словно руки в огромных пуховых рукавицах.
    В то утро охотники опять пришли в лес за медведем. Только на этот раз не одни — пригласили на подмогу старого медвежатника дядю Никиту.
    Никита и сам как медведь — огромный, сутулый, всё лицо заросло густой бородой, а из-под нависших бровей блестят живые, острые глазки. Идёт Никита на лыжах, переваливаясь с ноги на ногу. Зато уж как шагнёт... попробуй угонись! Пока по лесу шли, совсем замучил молодых охотников. Рады, что наконец до места добрались.
    Остановились на поляне, пустили собак в чащу, куда в последний раз скрылся медведь, а сами разбрелись по лесу.
    Прошёл час, другой.
    Облазили собаки весь лес, каждый куст обнюхали — нет берлоги. Пропал медведь, как сквозь землю провалился.
    Сошлись охотники опять на поляне и не знают, что дальше делать. Дядя Никита спрашивает товарищей:
    — Может, ушёл отсюда медведь? Вы след-то хорошо проверяли?
    — Да, каждое утро кругом чащи обходили. Не было выходного следа. Не выходил медведь.
    Тут и сам Никита призадумался: «Куда же ему деваться? Не мог же он отсюда улететь!»
    Неожиданно где-то далеко в лесу залаяла собака Никиты. Охотники схватились за ружья, бросились на голос собаки. Полезли через кусты, через валежник, насилу пробрались. Глядят — экая досада! Собака-то не медведя, а, верно, белку нашла. Стоит под сосной, смотрит вверх и лает. Вершина у сосны широкая, разлатая, как огромная корзина. Вся сучьями завалена — видно, раньше было гнездо какой-то большой птицы, а теперь снег всё забил, и не разглядишь ничего.
    Обидно стало охотникам. Кто-то из молодых сказал:
    — На такой охоте хоть бы белку убить. А может, ещё куница там затаилась. Только трудно выгнать оттуда.
    Он поднял ружьё и выстрелил в вершину, чтобы выпугнуть зверя.
    Вдруг с дерева как посыплются сучья, снег! Валится что-то огромное — и прямо на людей. Едва отскочили. Глядят — медведь.
    Шлёпнулся медведь в глубокий снег, вскочил — и бежать.
    Охотники и опомниться не успели, а его уже след простыл.
    Развёл дядя Никита руками:
    — Ну и чудеса! Сорок лет на медведей хожу, а такое в первый раз увидать довелось: чтобы медведь не на земле, не под снегом, а на дереве берлогу себе устроил.

    ЗАЙЧИШКЕ ПОВЕЗЛО

    Как-то зимой на охоте шёл я по заячьему следу. Вдруг вижу — в кустах под деревом темнеет выкопанная в снегу заячья лёжка. Я свистнул. Заяц не выскочил.
    Тогда я осторожно полез в кусты. Лёжка оказалась пустой. По другую сторону кустов от неё шёл свежий заячий след, а рядом с кустами снег был примят, будто кто-то спрыгнул с дерева, повозился в снегу и исчез. Никаких следов, кроме заячьего, не было видно.
    Кто же спугнул зайца? И что это за углубления в снегу рядом с лёжкой?
    Я решил пойти дальше по заячьему следу. Косой, видно, нёсся огромными скачками, словно удирал от кого-то.
    Вдруг, судя по следу, заяц упал и забился на одном месте; весь снег был примят и забрызган кровью. Потом заяц вновь вскочил и помчался к ближайшему лесу.
    Я поспешил дальше и увидел на опушке леса кучу хвороста.
    Прямо под неё уходил заячий след, а наверху на хворосте сидел, зорко поглядывая вниз, большой чёрный ворон.
    Тут я сразу всё понял: пролетая над полем, зоркий ворон заметил в кустах заячью лёжку, но кусты помешали ему напасть на зайца. Тогда ворон сел рядом с лёжкой и спугнул косого. Заяц пустился наутёк, а ворон погнался за ним, настиг, сбил с ног и начал долбить клювом.
    Зайцу удалось вырваться, он бросился к лесу, спрятался под хворост.
    Выходит, мы с вороном охотились за одной и той же добычей!
    «Посмотрим: кому же она достанется?» — подумал я, подбираясь из-за густых кустов и деревьев к куче хвороста.
    Занятый своим наблюдением, ворон даже не заметил меня. Я подошёл совсем близко и внезапно выскочил из-за деревьев.
    Испуганная птица шарахнулась в сторону и полетела прочь.
    Теперь только бы не упустить косого! Кругом кусты, мигом улепетнёт!
    Держа ружьё наготове, я остановился.
    Под хворостом кто-то завозился. Не теряя времени, я прицелился и выстрелил.
    В тот же миг из-под кучи, совсем с другой стороны, выскочил здоровенный заяц и в два прыжка исчез в кустах.
    Я так и опешил: «В кого же я стрелял?»
    Подхожу, поднимаю ветки хвороста — и вижу: убил ворона. Вот кто достался мне вместо зайца!
    Значит, вороны вдвоём охотились на косого и загнали его под кучу хвороста. Один уселся сверху сторожить, а другой полез под хворост. Но зайчишке повезло: ему удалось удрать. Зато ворон поплатился жизнью.

    МИТИНЫ ДРУЗЬЯ

    Зимой, в декабрьскую стужу, лосиха с лосёнком ночевали в густом осиннике. Начало светать. Порозовело небо, а лес, засыпанный снегом, стоял весь белый, притихший. Мелкий блестящий иней оседал на ветви, на спины лосей. Лоси дремали.
    Вдруг где-то совсем близко послышался хруст снега. Лосиха насторожилась. Что-то серое мелькнуло среди заснеженных деревьев. Один миг — и лоси уже мчались прочь, ломая ледяную кору наста и увязая по колени в глубоком снегу. Следом за ними гнались волки. Они были легче лосей и скакали по насту не проваливаясь. С каждой секундой звери всё ближе и ближе.
    Лосиха уже не могла бежать. Лосёнок держался возле матери. Ещё немного — и серые разбойники нагонят, разорвут обоих.
    Впереди — поляна, плетень возле лесной сторожки, широко раскрытые ворота.
    Лоси остановились: куда деваться? Но сзади, совсем рядом, послышался хруст снега — волки настигали. Тогда лосиха, собрав остаток сил, бросилась прямо в ворота, лосёнок — за ней.
    Сын лесника Митя разгребал во дворе снег. Он еле отскочил в сторону — лоси чуть не сбили его с ног.
    «Лоси!.. Что с ними, откуда они?»
    Митя подбежал к воротам и невольно отшатнулся: у самых ворот — волки.
    Дрожь пробежала по спине мальчика, но он тут же замахнулся лопатой и закричал:
    — Вот я вас!
    Звери шарахнулись прочь.
    — Ату, ату!.. — кричал им вдогонку Митя, выскакивая за ворота.
    Отогнав волков, мальчик заглянул во двор.
    Лосиха с лосёнком стояли, забившись в дальний угол, к сараю.
    — Ишь как испугались, дрожат всё... — ласково сказал Митя. — Не бойтесь. Теперь не тронут.
    И он, осторожно отойдя от ворот, побежал домой — рассказать, какие к ним во двор примчались гости.
    А лоси постояли во дворе, оправились от испуга и ушли обратно в лес. С тех пор они всю зиму так и держались в лесу возле сторожки.

    Утром, идя по дороге в школу, Митя часто издали видел лосей на лесной опушке.
    Заметив мальчика, они не бросались прочь, а только внимательно следили за ним, насторожив свои огромные уши.
    Митя весело кивал им головой, как старым друзьям, и бежал дальше, в село.

    НА ОЗЕРЕ

    Ветер воет, ветер злится,
    Сникли травы и цветы.
    Улетают к югу птицы.
    Где же солнце, где же ты?!

    Наступили дни поздней осени. По небу плыли серые тучи, едва не цепляясь за верхушки сосен, сеяли день и ночь на землю мелкий холодный дождь.
    Угрюмо шумел бор, ещё угрюмей шумело озеро, накатывая на отлогий берег волну за волной. Они набегали на влажный песок и убегали вновь, оставляя после себя грязную пену, щепки и поломанные, полусгнившие стебли увядшего камыша.
    Торопясь утром в соседнюю деревеньку в школу, Петя поглядывал на озеро и вспоминал о летних днях, о том, как он вместе с другими ребятами купался в тёплой воде, а потом загорал, лёжа на солнышке.
    Теперь же озеро было сердитое, всё будто взъерошилось от резких порывов ветра. «Жалко, что лето прошло», — частенько вздыхал Петя.
    А вот Петин отец, Иван Захарович, совсем не тужил о том, что так скоро промчались летние дни. Наоборот, с приходом осени он даже ещё повеселел и ещё более подбодрился. Работал он слесарем в колхозе, с утра до ночи пропадал в мастерской, а как только урывал свободный денёк, брал ружьё, садился в лодку и уплывал на озеро к островам.
    Теперь в эту осеннюю пору шёл утиный пролёт. Где-то там, далеко на севере, уже наступила зима, сковало реки и озёра льдом. И вот вся масса водоплавающих птиц тронулась в далёкий путь на юг, к берегам тёплых, незамерзающих морей. Огромные стаи северных уток каждый день прибывали с той стороны, куда ни утром, ни днём не заходит по небу солнце, откуда вслед за серыми тучами, за отлетающей птицей движется к нам зима.
    Но пока она ещё не добралась, не покрыла воду и землю снегом и льдом, утки не торопились дальше на юг. Они отдыхали на озере, кормились, набирались сил на дальнейший путь.
    С охоты Иван Захарович возвращался обычно под вечер и всегда с хорошей добычей. Петя уже поджидал отца на берегу.
    Мальчик бросался к подчалившей лодке и вытаскивал из неё застреленных уток. Это были совсем не такие утки, какие гнездились на болотистых островах озера и каких Иван Захарович обычно стрелял в конце лета. Тогда он приносил с охоты серых кряковых уток, очень похожих на домашних, или маленьких, будто утята, чирков. Теперь же в лодке лежали тёмноголовые, тёмноспинные утки с большими, как вёсла, лапами. Это были залётные гости. Назывались они «морская чернеть».
    Иван Захарович рассказал Пете, что эти утки гнездятся далеко на севере, в тундре, и только весной и осенью на пролёте посещают наши края.
    Много интересного о разных зверях и птицах узнал Петя из рассказов отца.
    Иван Захарович не раз брал сына летом с собой на охоту, обещал на будущий год купить ружьё. Петя уже пробовал стрелять из отцовского, даже застрелил ворону, которая таскала цыплят. Только вот осенью, на утином пролёте, Пете ещё ни разу не удалось побывать. Но наконец наступил и этот счастливый день.
    Накануне, в субботу, когда Петя пришёл из школы, Иван Захарович сказал ему:
    — Достань-ка свои резиновые сапоги, проверь, не протекают ли где, а то сейчас заклеим.
    Петя насторожился, мигом достал сапоги, проверил в ведре с водой. Крепкие.
    — И ватные брюки тоже достать? — спросил он, заглядывая в глаза отцу.
    — Непременно, — улыбнувшись, ответил тот.
    — Значит, завтра на охоту? — замирая от радости, спросил Петя.
    — Да, если дождь не помешает, нужно бы съездить.
    — Ой, папа, вот бы здорово! — воскликнул Петя и принялся готовиться к предстоящей охоте.
    К счастью, дождь не пошёл, хотя небо хмурилось и по нему ползли низкие облака.
    Иван Захарович с Петей выехали на лодке с рассветом, направились к ближайшему острову, который густой, тёмной массой прибрежных камышей отчётливо выделялся на сером фоне воды.
    Ветер почти стих, грести было легко. Охотники переплыли неширокий пролив, отделявший остров от берега.
    — Гляди, — сказал Иван Захарович, указывая на что-то рукою.
    Петя взглянул в том направлении и сразу увидел в заводи у камышей целую стаю уток.
    «Но ведь они не подпустят на выстрел, заметят и улетят», — подумал мальчик.
    Лодка медленно подвигалась вперёд, до камышей оставалось не более ста метров. Однако утки и не думали улетать. Они спокойно плавали возле бережка. Поминутно то одна, то другая ныряла, а потом вновь появлялась на поверхности. Утки кормились на мелководье.
    Но вдруг все разом насторожились, вытянули длинные шеи и быстро поплыли от лодки.
    «Стрелять далеко, сейчас улетят». Вот одна уже захлопала крыльями, полетела, за ней вторая, третья, и вся стая с шумом, оторвавшись от воды, понеслась прочь.
    — Ничего, опять прилетят, не эти, так другие, — промолвил Иван Захарович.
    Он подчалил лодку поближе к берегу острова, там, где в камышах был широкий прогал:
    — А теперь чучела расставим.
    Иван Захарович начал вынимать из мешка, который лежал на дне лодки, деревянных уток.
    Петя знал их уже давно, в детстве даже частенько играл с ними, пуская плавать у берега и воображая себя охотником.
    А вот теперь он увидит, как с этими чучелами охотиться по-настоящему.
    К каждой деревянной уточке снизу была привязана длинная верёвка и свинцовый грузик.
    Иван Захарович размотал верёвки и рассадил своих деревянных уточек на воде. Грузики он побросал на дно, так что уточки оказались привязанными. Покачиваясь на волнах, они плавали совсем как живые. Однако ветер не мог угнать их слишком далеко, мешала верёвка.
    Рассадив на воде чучела, Иван Захарович подплыл к острову, спрятал лодку в прибрежных кустах, а сам вместе с Петей забрался в шалаш, который стоял у самой воды.
    Этот шалаш Иван Захарович смастерил ещё в начале осени для охоты на уток.
    Охотники уселись поудобнее и начали наблюдать за тем, что творится кругом.
    — Вот кто-то ещё на лодке плывёт, — тихо сказал Петя.
    Действительно, вдали на воде виднелась лодка. Она направлялась к другому концу островка.
    — Тоже, поди, охотник, — также тихо ответил Иван Захарович, когда лодка скрылась в густых камышах.
    Прошло с полчаса. Петя не спуская глаз смотрел в щёлку на заливчик, где плавали их чучела, будто живые утки.
    Над озером пролетела стайка чернети. Нет, не заметила, не подсела в компанию к чучелам.
    Время тянулось удивительно медленно. Стаи уток то и дело пролетали над самой водой, но не садились в заливчик.
    — Папа, может, чучела плохо расставлены, не заметно их за камышами? — шёпотом спросил Петя.
    — Хорошо видны. Потерпи, подлетят, — также шёпотом ответил Иван Захарович.
    И вдруг, будто в подтверждение его слов, целая стая чернети с громким шумом опустилась на воду к чучелам.
    Петя замер. Иван Захарович приподнял ружьё, прицелился.
    «Да чего же он ждёт, не стреляет? — с волнением думал мальчик. — Ещё заметят нас, улетят».
    Но утки не замечали опасности. Они весело плавали возле своих деревянных подруг. Вот несколько уток сплылось в одну кучу. И в тот же миг над самым ухом у Пети грянул выстрел.
    Испуганные птицы шарахнулись в сторону, захлопали крыльями, полетели прочь. Только три убитые утки остались неподвижно на месте да одна — раненая — пыталась взлететь и не могла. Ещё выстрел — и четвёртая тоже лежит на воде.
    — Вот это здорово! — в восторге воскликнул Петя. — Папа, дай я на лодке сплаваю, достану их.
    — Подожди, может, ещё подлетят, — ответил Иван Захарович.
    Но Пете не сиделось в шалаше, хотелось скорее подобрать добычу. Однако он больше не стал просить, ведь папа знает, как надо охотиться.
    Иван Захарович перезарядил ружьё, и охотники вновь затаились в засаде.
    Кругом было совсем тихо. Озеро словно застыло. В нём отражались низкие серые тучи. Они плыли будто не в небе, а вот здесь, по воде, среди жёлтых стеблей увядшего камыша.
    Вдруг в тишине раздался громкий, протяжный крик, похожий на стон. Ещё, ещё раз.
    — Папа, что это?
    — Лебеди.
    Петя начал оглядываться. Ага, вон они.
    Низко, над самой водой, плавно махая крыльями, летели три огромные белые птицы. Они огибали остров.
    Неожиданно там, вдали, что-то громко щёлкнуло, точно раскололи орех, — выстрел, за ним второй.
    Два лебедя рванулись вперёд, полетели быстрее. А третий, как-то нелепо махая одним крылом, начал снижаться, тяжело шлёпнулся в воду и поплыл к камышам.
    — Эх, зря птицу сгубили! — с досадой пробормотал Иван Захарович.
    От острова отделилась лодка. В ней — охотник. Он нажимал на вёсла, спешил. Заметив погоню, лебедь тоже поплыл быстрее.
    — И зачем стрелял! — возмущался Иван Захарович. — Нужна дичь, так бей уток, вон их сколько летает. А то экую красоту извёл. И в руки-то не достанется — уж он к камышу подплыл.
    Раненый лебедь исчез в густых зарослях. А незадачливый стрелок повернул лодку и тоже скрылся за островом.
    В этот день охота у Ивана Захаровича оказалась удачной. Он застрелил девять уток. И всё же сидел в лодке мрачный, угрюмый, то и дело посматривал на дальние камыши, где укрылся раненый лебедь. Петя тоже нахохлился: ему было очень жалко, что ранена и теперь погибает зря такая большая красивая птица.
    Возвращаясь с охоты домой, Петя спросил:
    — Папа, а лебедей едят?
    — Есть можно, да мясо жёсткое, — нехотя ответил Иван Захарович и, помолчав, добавил: — Дело тут не в еде, редкая это птица. Её охранять, а не губить нужно. Ну, перебьём последних, а тогда что? Видал, как они над озером пролетали? Красота, сердце радуется. — И Иван Захарович снова заволновался. — Не охотник стрелял, живодёр. Жаль, далеко от нас, не догнать его, а то бы я ему показал, как лебедей губить!
    Петя с отцом вернулись домой. Стало смеркаться. Заморосил дождь, поднялся ветер, пронизывающий, холодный. Он зло свистел и завывал в голых сучьях деревьев, гнал по озеру шипящие волны.
    Под вечер Петя вновь вышел из дому и направился к берегу.
    В серой дымке осенних ненастных сумерек смутно темнел ближайший остров.
    Глядя на него, Петя подумал: «Вот там, в камышах, под дождём, в холоде, в темноте сидит теперь раненый лебедь. Его дружки уже далеко, а он не сможет лететь. Наступит зима, затянет озеро льдом, тут ему и конец».
    Петя стоял на берегу, слушал, как глухо плещутся волны, как завывает ветер. И вдруг мальчик услышал или, быть может, ему показалось, что откуда-то издалека донёсся ещё какой-то протяжный, тоскливый звук. Да, такой именно звук он слышал сегодня утром, когда большие белые птицы летели над озером.
    Неужели это кричит раненый лебедь, зовёт на помощь своих дружков?
    Петя насторожился, слушал. «Нет, больше не слышно». Только по-прежнему монотонно свистит ветер да глухо шумит волна.

    * * *

    Прошло несколько дней. С каждым днём становилось всё холоднее. В воздухе уже летал первый снежок. Озеро у берегов покрылось тонким ледком.
    Иван Захарович выбрался как-то среди недели на охоту. Вернувшись домой, он рассказывал, что опять видел лебедя.
    — Плавает один-одинёшенек у самого островка. А осторожный какой — только заметил меня, сразу в камыш схоронился.

    * * *

    Ещё крепче захолодало. Лёд затянул уже почти всю поверхность воды. Только вдали от берега, у островов, где гулял на просторе ветер, ещё плескались холодные серые волны.
    Возвращаясь как-то из школы, Петя увидел на свободной, незамёрзшей воде что-то белое, похожее на комочек ваты. «Лебедь! — догадался мальчик. — Немного места осталось ему — поплавать и покормиться, скоро и этот клочок воды затянется льдом».
    Вечером Петя спросил у отца, почему так долго не замерзает вода у острова.
    — Да там иной год до самого января не замерзает. Ключи, наверное, и течение промеж островов.
    — Может, лебедь там и перезимует?
    — Навряд, — покачал головой Иван Захарович. — Всё-таки под конец замёрзнет. Холод да голод его сразу добьют.
    Мальчик на это ничего не ответил.

    * * *

    Мороз завернул не на шутку. Земля стала будто железная. По льду у берега ребята пробовали кататься на коньках.
    В воскресенье Петя проснулся ни свет ни заря. Мать и отец ещё спали.
    Мальчик быстро оделся и вышел из дому. Морозило крепко. По небу стремительно неслись облака. Ледяной ветер обжигал лицо.
    Петя взглянул на озеро. У острова уже не плескалась вода.
    Ещё с вечера в голову Пете закралась одна мысль. Она-то и подняла его так рано с постели. «Может, поделиться своей затеей с кем-нибудь из ребят, из товарищей, пригласить их в компанию? Да где искать? Все ещё спят, а время не ждёт. Была не была! Попробую один».
    Петя зашёл в сарай, достал оттуда лыжи, лёгкие санки, положил на них мешок, привязал верёвкой и решительным шагом направился к озеру.
    При виде этой обширной застывшей массы воды у мальчика сжалось сердце. Ведь никто ещё в этом году не пробовал ходить по льду вдали от берега. «Ну и что ж, — подбадривал себя Петя, — вот я первый и попробую. Я лёгкий, не провалюсь, да ещё на лыжах».
    Он быстро сунул ноги в лямки лыж и вышел на лёд. У берега лёд был крепкий, и это сразу ободрило мальчика.
    Скользя по гладкой поверхности и везя с собой сани, Петя направился к видневшемуся вдали островку.
    Но чем дальше мальчик отходил от берега, тем лёд становился всё ненадёжнее, местами он прогибался, и на поверхность выступала вода.
    Наконец в одном месте Петя почувствовал, что он вот-вот провалится. Собрав все силы, он перебежал ненадёжное место. «Не вернуться ли? — мелькнула мысль. — Утону, и никто не узнает».
    Мальчик обернулся. До берега было уже далеко, до островка поближе. «Нет, лучше идти вперёд. Доберусь как-нибудь».
    Петя двинулся дальше. Как страшно! Под ногами лёд прогибался, будто Петя шёл по тонкой, упругой доске, шёл над бездонной пропастью. Вот-вот раздастся треск, и он полетит вниз, в тёмную, холодную бездну.
    А островок всё ближе и ближе. Из-подо льда уже торчат отдельные камышинки. Значит, здесь неглубоко, если провалишься, не утонешь. Ещё немного усилий — и Петя облегчённо вздохнул. Он выбрался наконец на остров. «Обратно как-нибудь доберусь, — подумал мальчик, — а теперь надо приниматься за поиски».
    Петя был твёрдо уверен, что лебедь где-нибудь на островке. Куда же ему ещё деваться? Только жив ли он? Не умер ли с голоду?
    Мальчик стал осторожно обходить по берегу островок, внимательно вглядываясь в увядшие, поредевшие камыши.
    Ещё издали он увидел под кустом ивняка, на куче стеблей засохшего камыша, что-то большое, снежно-белое. Это был лебедь. Он сидел неподвижно, спрятав голову под крыло.
    «Жив или нет?» Мальчик, крадучись, подобрался к птице, держа наготове мешок и верёвку. Вот уже до лебедя два-три шага. Даже видно, как ветер шевелит его перья, но птица не двигается.
    Пете почему-то сделалось жутко. Он наклонился и слегка дотронулся пальцем до белого крыла. Лебедь едва пошевелился. Значит, жив.
    Петя ловко накинул на него мешок. Лебедь был, видно, настолько слаб, что даже не сопротивлялся.
    Взвалив на плечи свою ношу, мальчик вернулся к тому месту, где у него остались санки. Положив на них мешок с пойманной птицей, привязал верёвкой и тронулся в обратный путь.
    Петя шёл очень медленно, осторожно, нащупывая каждый шаг.
    Этот путь показался ему менее страшным. Даже лёд был как будто покрепче. А главное, подбадривало сознание, что впереди тебя ожидает твой родной дом.
    Вон он виднеется на косогоре. Из трубы вьётся дымок. Значит, мама уже встала, наверное, печёт лепёшки.
    Берег уже совсем близко. В заводинке ребята катаются на коньках. Петя обернулся и с невольной дрожью взглянул на открытую гладь озера, по которой он только что шёл.
    Тащить в гору санки по голой земле было очень трудно. Петя оставил их под горой, а мешок взвалил на плечи.
    Вот он и дома. Отворяет дверь. В лицо пахнуло теплом и свежим печёным хлебом.
    Мама и папа пьют чай за столом, покрытым чистой, нарядной скатертью.
    — Явился пропащий! — весело промолвил Иван Захарович. — Ты куда так рано исчез?
    У Пети перехватило дух, но он справился с этим и, стараясь не волноваться, сказал:
    — Я ходил на остров за лебедем.
    Мать так и застыла, держа в руках надкусанную лепёшку. Иван Захарович не понял. Он опустил чашку и переспросил:
    — То есть как — на остров? Ведь по льду ещё не ходят.
    — А я ходил, — еле слышно пробормотал Петя и, уже не в силах сдержать подступившие слёзы, бросился к матери.
    Петю никто не упрекал, не наказывал. Но он и сам чувствовал, что поступил не совсем так, как следует. Конечно, он сделал хорошее дело — спас лебедя, — а что было бы с папой и мамой, если бы он провалился и утонул? И от одной этой мысли мальчику становилось не по себе...
    Иван Захарович устроил для крылатого гостя во дворе закуток, настелил свежей соломы, поставил корытце с водой, накрошил туда хлеба, насыпал овса.
    Лебедь, видимо, очень наголодался. Как только люди вышли из закутка, он сразу же принялся за еду.
    — Будет жив! — одобрительно кивнул головой Иван Захарович и, обняв сына за плечи, пошёл в дом.

    ЗА ЛИСОЙ

    Я сидел за столом и набивал патроны, когда в комнату вошёл мой приятель, художник.
    — Здорово, тёзка! Ты это куда собрался? — спросил он.
    — Хочу на охоту за лисой поехать.
    — Отлично! — сказал приятель. — У меня как раз свободный день, я с тобой тоже поеду. Вот и встретим в лесу начало зимы!
    Это известие, признаюсь, меня не очень обрадовало. Дело в том, что мой приятель совсем не охотник и даже в известной степени противник охоты. «Не понимаю удовольствия стрелять зверей или птиц, — часто говорит он, — гораздо интереснее наблюдать их, а потом нарисовать». С точки зрения художника он, наверное, прав, но мы, охотники, совсем не прочь и подстрелить дичину. Вот поэтому я и не очень обрадовался такому товарищу в предстоящей охоте.
    Но приятель, видно, не обратил на это никакого внимания. Он ушёл домой переодеться и часа через два уже был у меня, одетый в тёплую куртку, ушанку и валенки. Я тоже переоделся, взял ружьё, и мы отправились на вокзал.
    Была уже глубокая ночь, когда мы добрались до деревни, где жил знакомый старичок охотник дядя Федя. Хозяин постелил нам постель, и мы улеглись, чтобы отдохнуть немного перед охотой.
    Отдыхать пришлось недолго. Скоро в окне забелел мутный зимний рассвет. Старик встал, поставил самовар. Мы все выпили по стакану чаю, оделись, взяли заплечные мешки с флажками и отправились на охоту.
    Утро было чудесное, именно начало зимы. Свежий, пушистый снег укрыл всю землю. Лес был мохнатый, белый, а над ним неярко синело прозрачное зимнее небо.
    Мы шли по тропинке через мелколесье. Кое-где по сторонам возвышались старые сосны, сплошь усыпанные снегом. На синеватом фоне неба они казались совсем белыми, будто вылитыми из гипса.
    За мелколесьем начались овражки, поросшие кустарником, и густая, непроходимая чаща.
    Мы внимательно осматривали на снегу свежие ночные следы зверей, видели несколько заячьих и беличьих, а лисьего следа всё не попадалось.
    Но вот наконец и он: ровный, лапка в лапку, словно выведенный по нитке, тянется от опушки прямо в чащу густых кустов.
    — Подождите меня тут, — сказал дядя Федя, снимая с плеч свой мешок с флажками и кладя на землю. — Я мигом эту чащу обойду и погляжу, есть ли выходной след. Может, лиса здесь и улеглась на днёвку.
    Мы тоже сняли свои мешки и уселись на них. Сидели молча, боясь разговором спугнуть чуткого зверя.
    Вскоре старик показался с другой стороны. Он почти бежал.
    — Нет выходного. Тут в чаще и лежит, — зашептал он, быстро развязывая мешок с флажками. — Становись здесь у ёлочки и карауль, — сказал он мне, — а ты со мной иди, я тебя у полянки поставлю, — обратился он к приятелю. — На чистом месте ты её хорошо разглядишь.
    Дядя Федя вынул из мешка верёвку, на которой были нашиты красные лоскуты — флажки, и начал её растягивать, цепляя за ветки кустов. Он шёл всё дальше и дальше, опоясывая лесную чащу красной гирляндой. А мой приятель шёл следом за ним, помогая развешивать флажки.
    «Только бы они как-нибудь не спугнули лису раньше времени, успели бы обтянуть флажками всю чащу! — думал я. — Тогда уж лиса не уйдёт. Куда ни сунется — всюду наткнётся на флажки». Так и будет бегать по чаще, отыскивая выход из круга, пока не наскочит на охотника. Нужно только стоять очень тихо, не шевелиться, чтобы зверь тебя не заметил.
    Я стоял у ёлки и с нетерпением ждал, когда дядя Федя затянет флажки.
    Наконец он вновь показался из кустов и весело подмигнул мне:
    — Затянул, теперь не уйдёт!
    Он привязал верёвку с флажками к кустам, шагах в двадцати позади меня. Круг был замкнут. Я очутился внутри его.
    — Сейчас зайду с другой стороны и буду её легонько на вас попугивать, а ты стой, не шевелись. Она прямо на тебя и выскочит.
    Дядя Федя скрылся в лесу. Скоро где-то вдали послышался его негромкий окрик: «Ау-ау!..»
    Я замер на месте, зорко вглядываясь в лесную Чащу. Охота началась. Теперь лиса, испуганная человеческим голосом, уж, верно, вскочила с лёжки и мечется по лесу, стараясь найти выход из флажкового круга. Каждую секунду она может проскочить мимо меня.
    Вдруг что-то ярко-жёлтое мелькнуло среди белых кустов. Лиса! Она неслась по чаще лёгким галопом. Я вскинул ружьё, но зверь уже вновь скрылся. Лиса направилась в сторону той полянки, где стоял мой приятель.
    Я перевёл дух и опустил ружьё: не беда, деваться ей некуда, сейчас вернётся назад.
    Но прошло минут пять — десять, дядя Федя, слегка покрикивая, подходил к нам по лесу ближе и ближе, а лиса всё не выскакивала. Да куда же она девалась?
    Наконец впереди из-за кустов показалась засыпанная снегом фигура старика. Он подошёл ко мне:
    — Где же лиса?
    — Не знаю. Один раз проскочила вон там, мимо ёлок, пошла к поляне — и конец.
    Дядя Федя в недоумении пожал плечами:
    — Что за история! Мимо меня тоже не проходила, я хорошо глядел. Может, впереди где-нибудь затаилась, залезла под валежину и сидит? Пойду-ка по следу, разберусь.
    Старик опять скрылся в лесу, а я вновь принялся ждать. Неожиданно из-за овражка с поляны послышался громкий крик. Дядя Федя кого-то ругательски ругал на весь лес.
    Я поспешил на его голос. Перебрался через овражек, вышел на поляну и вижу — на самом краю на пеньке сидит мой приятель и что-то рисует в блокноте. А перед ним стоит дядя Федя, весь красный, шапка на затылке, руками размахивает, кричит. Я к нему:
    — Что случилось?
    — А вот полюбуйся, что твой дружок здесь натворил!
    Я поглядел на полянку. Что такое? Она и не затянута флажками. Флажки разорваны и замотаны на кустах с двух сторон по краям полянки, а прямо посредине через неё идёт свежий лисий след. Значит, лиса здесь и вышла из круга.
    — Почему же вы полянку не затянули? — изумился я.
    — Как — не затянули? — в бешенстве закричал дядя Федя. — Это вот твой дружок ей ворота открыл.
    — Зачем вы так кричите? — добродушно, как ни в чём не бывало обратился к нему мой приятель. — Я же сказал, что вину свою искуплю, привезу из Москвы вам не одну, а две лисьи шкурки, да ещё выделанные, совсем готовые.
    — Ну вот и поговори с ним! — махнул рукой дядя Федя. — Разве это охота?
    — Объясни, пожалуйста, в чём тут дело? — спросил я товарища.
    — А вот в чём, — охотно ответил он. — Понимаешь, стою я здесь. Впереди полянка, вся белая, так и искрится на солнце. А за полянкой, видишь там — зелёные ёлочки из-под снега выглядывают. Вот бы, думаю, по этой полянке да лиса проскочила! Ты понимаешь — рыжая, на белом снегу, на фоне этих ёлочек... Какой сюжет для рисунка, а?.. Ну, я ей выход на полянку и устроил. Забыть не могу, как она по ней пронеслась. Хвост на сторону, трубой. Так перед глазами и стоит. Такой, брат, рисунок будет, ты прямо ахнешь. — Приятель кивнул в сторону дяди Феди. — А он вот понять не хочет, сердится, кричит. Я ж у вас в долгу не останусь, две лисьи шкурки вместо одной привезу.
    — Нет, ты мне шкурки из Москвы не вози, у меня своих хватит, — сурово ответил ему старик, принимаясь сматывать флажки. — А вот что слушай: больше не смей ко мне и на глаза показываться... — Он помолчал и вдруг, лукаво улыбнувшись, добавил: — Ежели ты мне настоящую картину всей этой охоты не привезёшь. Чтобы и снег был, и ёлочки, и лиса на снегу... Всё, как ты здесь сейчас рассказывал.
    — Вот это дело! — радостно воскликнул приятель. Он вскочил с пенька и обнял старого охотника. — Привезу, дедушка! Уж для тебя от всей души постараюсь. Вот видишь, — сказал он мне, — дедушка, значит, тоже в душе художник. Ему не шкурка нужна, а сама лиса!
    — Да чтоб на снегу как живая была! — добавил дядя Федя.

    ЗА СЕЛЕЗНЯМИ

    Как только в воздухе запахнет весной, потянут с юга перелётные птицы, тут с нами, охотниками, начинает твориться что-то неладное. В эту пору охотника сразу можно узнать и отличить от обыкновенного человека.
    Вот посреди мостовой стоит пожилой человек и, подняв кверху лицо, взволнованно шепчет: «Раз, два, три... пять... восемь... одиннадцать...»
    Кругом несутся автомобили, обдают потоками грязи, а он всё смотрит и смотрит вверх и считает: «Двенадцать... пятнадцать... семнадцать...»
    — Гражданин, — трогает его за плечо какая-то сердобольная женщина, — тебе что — померещилось что-нибудь?
    Но он, не отвечая, продолжает считать: «Двадцать... Двадцать два, двадцать три...» И так он будет стоять и глядеть вверх как зачарованный, пока вереница гусей не скроется в голубой весенней дали.
    В эту пору и самих охотников неудержимо тянет вслед за птицами в леса, на разливы озёр и рек, туда, где природа справляет весёлый праздник весны.
    Хорошо тогда сидеть с ружьём в шалаше на берегу тихой заводи и подкарауливать диких селезней. А чтобы подманить их к шалашу, охотник пускается на хитрость; он сажает на воду перед шалашом привязанную за ногу ручную утку.
    Утка покрякивает, селезень подлетает. Только стреляй вернее, не промахнись, и ты всегда вернёшься домой с хорошей добычей.
    У кого есть ручная, или, как её охотники называют, «подсадная» утка, тот охотник — счастливец. Ну, а как же быть тому, у кого такой утки нет? Тут уж надо идти на двойную хитрость: вместо живой утки сажать на воду чучело (деревянное или резиновое), а чтобы ветер его не угнал, снизу привязать на длинной верёвке грузик.
    Крякать такое чучело, конечно, не может, поэтому приходится самому. Одни охотники крякают в манок, другие просто в кулак, кто как сумеет. Но всё-таки как ни крякай, а вот как настоящая утка — никогда не сумеешь.
    Охота без утки плоха ещё тем, что чучело сидит на воде неподвижно. На то оно и чучело. Хорошо, если есть ветерок, тогда деревянная уточка плещется на волнах, будто живая. А когда ветер стихнет, чучело торчит на воде, как колчушка, к нему никакой селезень не подлетит.
    Долго думали мы — охотники-безутятники, как бы нам «оживить» нашу приманку. Наконец кто-то придумал и напечатал в журнале отличный способ: к той самой бечёвке, на которой подвешен к чучелу грузик, надо ещё привязать сбоку тоненький поводок с крючком, а на крючок прицепить живую рыбку. Рыбка будет дёргать за поводок, и чучело начнёт шевелиться, будто живая утка. Просто и хорошо.
    ...И вот я уже сижу в шалаше, а передо мной на неподвижной воде весело плавает моя «ожившая» уточка.
    На крючок я прицепил шустрого карасика, он живой, энергичный, так и дёргает за бечёвку.
    Я достаю из сумки манок и начинаю усиленно крякать. Крякаю полчаса, крякаю час... И вдруг откуда-то издали слышится ответный крик селезня. «Шварк, шварк», — отвечает он мне и, свистя крыльями, опускается на воду... Как он хорош в своём весеннем наряде: голова сизая, грудь тёмно-коричневая, а спина серая, с синим зеркальцем на крыле.
    Высоко подняв голову и зорко оглядываясь, он плывёт всё ближе и ближе к моей уточке. Ещё секунда — и можно стрелять.
    Но тут происходит что-то невероятное: моя деревянная утка неожиданно бросается в сторону, ныряет, вновь появляется на воде и во всю прыть пускается наутёк.
    Чучело «ожило». Забыв об охоте, я выскакиваю из шалаша. Селезень улетает. Но я уже и не думаю о нём, бегу к лодке и пускаюсь в погоню за уткой. Не тут-то было: она удирает и от меня. С трудом настигаю беглянку, хватаю за шею, тащу из воды, утка упорно сопротивляется. Наконец она в лодке, но какая-то невидимая сила пытается вырвать её у меня из рук и утащить обратно в воду. Я хватаюсь за бечеву и после короткой борьбы подтаскиваю к лодке крупную щуку, значит, попалась на моего карася и теперь на крючке. Ещё миг — щука обрывает бечёвку, скрывается под водой.
    Вот и конец. Я сижу в какой-то растерянности, сам не могу понять, кто же я: охотник или рыбак? А впрочем, не всё ли это равно; главное — то, что у меня нет ни щуки, ни селезня. Получилось совсем как в пословице: «За двумя зайцами погнался, ни одного не поймал».

    НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

    Весенняя безлунная ночь.
    Я выхожу из лесного кордона и сразу же погружаюсь в непроглядную тьму. Но дорога мне хорошо знакома.
    Я уверенно спускаюсь в низину, перехожу дощатый мостик через ручей, выбираюсь на пригорок и иду дальше по лесной дороге.
    Иду, руководствуясь вовсе не зрением, а догадываясь об окружающей меня местности по различным звукам и запахам.
    Вот в стороне от дороги слышится вкрадчивое, ещё негромкое урчание лягушек. Значит, я прохожу мимо заболоченной низины. А дальше пойдёт сосновая грива.
    Как славно запахло смолой! Под ногами чувствуется не грязь, а сухая земля — песок. За сосняком начинается берёзовое мелколесье.
    Лёгкий ветерок доносит горьковатый и очень приятный запах набухающих, готовых раскрыться почек.
    О том, что кругом мелколесье, я догадываюсь ещё по лёгкому шуму при каждом порыве ветра. Так тихо, едва слышно могут шуметь только очень молодые верхушки деревьев.
    Мелколесье кончается.
    Я — на большой поляне. Теперь мне надо найти здесь мой шалаш. Его я смастерил ещё накануне днём, сделал из таких же тоненьких, срубленных мною берёзок. А все щели между ветками аккуратно заткнул клоками старого сена. Оно валялось тут же, подле кустов.
    Наконец я ощупью нахожу шалаш и забираюсь внутрь. Входное отверстие я тщательно заделываю ветками и клоками сена.
    Вот теперь хорошо. Теперь я могу спокойно сидеть в своей засаде и ждать рассвета.
    На утренней зорьке сюда, на поляну, обязательно прилетят чёрные лесные петухи — тетерева. На это место они собираются каждую весну, чтобы попрыгать, погоняться друг за другом, помериться силами и громкой, задорной песней возвестить на весь лес о начале весны.
    В моей засаде они меня не заметят, и, когда хорошо рассветёт, я сумею застрелить одного, а может, и парочку краснобровых лесных красавцев.
    А пока до рассвета можно и подремать немного. Но дремать не приходится: ночью лес полон самых различных звуков. То филин заухал; то, свистя крыльями, пронеслась стая уток, а вот тоненьким голоском не то заржал, не то заверещал заяц. Только ранней весной и можно услышать голос этого робкого, молчаливого зверька.
    Ночью весенний лес не замолкает ни на минуту. Ухо невольно ловит все эти странные, полные таинственной прелести звуки. Слушаешь их и стараешься угадать, кому из лесных крылатых или четвероногих обитателей они принадлежат.
    Но, чу, где-то высоко в небе послышался негромкий, протяжный звук, будто там, в вышине, заблеял барашек. Это взлетел над болотистой низиной и затоковал бекас. Значит, скоро рассвет. Нужно устроиться поудобнее, положить рядом ружьё и сумку с патронами, чтобы всё было под руками.
    Только я закончил необходимые приготовления, и вдруг возле самого шалаша как зашипит кто-то: «Чуф-шшш...» Помолчал немного и снова: «Чуф-шшш...» Вот он, желанный гость, — старый тетерев-токовик первым пришёл пешком на поляну и первым ещё до света подал голос тетеревиному сборищу, или току, как его называют охотники.
    В ответ на призыв старого токовика из разных концов леса донеслось громкое чуфыканье. Тетерева начали слетаться на место тока.
    Тяжёлые, крупные птицы садились вокруг моего шалаша. Я слышал их, но ничего не мог разглядеть в серой предутренней мути. Задорное чуфыканье раздавалось с разных сторон. С громким хлопаньем крыльев тетерева подскакивали и перелетали с места на место. Потом они замирали и заводили звонкую воркующую трель: «Уру-ру-ру-ру... уру-ру-ру-ру...» Казалось, что вокруг меня переливаются и журчат невидимые весенние ручейки. Затем снова раздавалось чуфыканье, хлопанье крыльев и поднималась какая-то возня: раззадорившиеся петухи начинали весёлую потасовку.
    С каждой минутой становилось светлее. Теперь вся поляна казалась наполненной туманной серой мутью, и среди неё, то появляясь, то исчезая вновь, бегали, прыгали и перелетали с места на место какие-то тёмные силуэты.
    Хорошо я их ещё рассмотреть не мог, но твёрдо знал по прошлому опыту, что это тетерева.
    Ещё посветлело. Я уже ясно начал различать отдельных петухов. Они распускали лирой свои чёрные, на белой подкладке хвосты и, припав к земле, долго монотонно ворковали.
    А вон в стороне, у куста, с громким чуфыканьем сходятся два лесных драчуна. Подступают друг к другу всё ближе, ближе, сейчас сцепятся.
    Я направил на них ружьё, чтобы одним выстрелом взять сразу пару тетеревов. Но тут что-то случилось. Все тетерева разом сорвались с поляны и исчезли в лесу. Кто же спугнул их? Неужели ещё какой-нибудь охотник подкрадывается к токовищу?
    Лёгкий треск сучьев заставил меня обернуться и поглядеть в сторону.
    Из кустов на поляну выбирался кто-то на четвереньках. Охотник? Да нет, это вовсе не человек, а какой-то зверь. Медведь! Вот он совсем вылез из-за веток, а следом за ним выскочили два медвежонка. В первую минуту мне сделалось как-то не по себе. Ружьё заряжено дробью на птицу, и ни одного пулевого патрона.
    Но тут же я устыдился сам себя: «Какой же ты после этого натуралист, если испугался зверя в лесу, да ещё какого зверя — самого трусливого! Ведь только свистни — его уж и след простыл».
    Так, подбадривая себя и держа на всякий случай ружьё наготове, я следил из своей засады за косолапой Семейкой.
    Между тем мамаша с детьми вышли на полянку и занялись своими делами. Медведица начала разламывать лапами старые, трухлявые пни, засовывала морду в труху и, очевидно, выбирала оттуда разных жуков и личинок, а медвежата бегали возле матери, гонялись друг за другом и боролись, как толстые, неповоротливые щенки.
    Потом один из них подбежал к матери и стал тоже тыкаться мордой в труху. Тем временем другой медвежонок отправился бродить по полянке.
    Вдруг он остановился как вкопанный: очевидно, что-то заметил на земле.
    Мне было очень интересно узнать, что именно увидел малыш, но я ничего не мог разглядеть.
    Вот мишка приподнимается на дыбки и вперевалочку делает шаг, другой к заинтересовавшему его предмету. Потом снова опускается на четвереньки и осторожно, с опаской тянет лапу вперёд. Тронул что-то и скорее отдёрнул лапу прочь.
    Стараясь не хрустеть сучками, я привстал, взял лежавший рядом бинокль и поглядел в него.
    Ну и потеха! Перед медвежонком на земле сидит большая лягушка. Она, видно, только недавно очнулась от зимней спячки — сидит вялая, полусонная. Медвежонок тянет к ней лапу. Лягушка делает в сторону небольшой скачок. Мишка принимает это за игру. Он тоже неуклюже подскакивает вслед за лягушкой. Так они добираются до ближайшей лужи. Лягушка прыгает в воду, медвежонок суёт туда лапу, отдёргивает, трясёт ею и с удивлением смотрит, куда же девался его новый приятель.
    Постояв в недоумении возле лужи, медвежонок нехотя отходит и бредёт дальше, прямо к моему шалашу. Он уже всего в каких-нибудь пятнадцати — двадцати шагах.
    Я не могу оторвать глаз — до чего он хорош! Такой с виду мягонький, толстый, неповоротливый... Хочется взять его и потискать, побороться с ним, как с кутёнком. Даже не верится, что это вовсе не дворовый щенок, а лесной дикий зверь.
    Он подходит ко мне ещё ближе. Это уже не совсем хорошо: ну-ка заметит меня, испугается и закричит. Тут мамаша может броситься на защиту.
    Конечно, по теории, медведя легко отпугнуть, но ведь одно дело — теория, а другое — опыт «на собственной шкуре».
    Я пробую пугнуть непрошеного гостя — еле слышно щёлкаю пальцем по биноклю.
    Медвежонок мигом услышал. Вот какой слух! Он поднимается на дыбки и пытается заглянуть в шалаш. Наверное, он уже заметил меня, только не может понять, кто это сидит за ветвями.
    Любопытство его разбирает. Он наклоняет головку то в одну, то в другую сторону. Какая плутоватая у него мордочка! Ни дать ни взять, озорной мальчишка! Кажется, сейчас скажет: «Дяденька, ты что тут делаешь?»
    Постояв немного, медвежонок неуверенно делает шаг, другой в мою сторону.
    Нет, это уж слишком. Так, пожалуй, он и в шалаш ко мне заберётся. Пора кончать игру.
    — Кши ты! — И я захлопал в ладоши.
    Эффект получился полный. Медвежонок рявкнул, чуть не перекувыркнулся через голову и со всех ног кинулся к матери.
    В один миг вся семейка исчезла в кустах.
    Я тоже выбрался из шалаша. Вот и конец охоты. Значит, придётся домой возвращаться без дичи, пустым.
    Ну и что же? Неужели такое знакомство в лесу не стоит убитого тетерева?
    Конечно, стоит.

    ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ СТОРОЖ

    В субботу вечером я сидел за столом и читал. Вдруг распахнулась дверь, в комнату вбежал мой товарищ Николай с огромной немецкой овчаркой.
    — Здравствуй, — поздоровался он. — Сто лет не видались.
    Я очень обрадовался гостю. Николай — самый весёлый из моих юных приятелей. Он, как мальчишка, вечно готов что-нибудь натворить, набедокурить.
    — Познакомься, — сказал Николай, — мой новый друг — Джек. Живём душа в душу.
    Я оглядел Джека и невольно подумал: «Внушительный пёс, настоящий волк: весь серый, морда острая, уши торчком и хвост, как у волка, — пушистый, висит поленом».
    Мы с Николаем сели за стол, а Джек улёгся на коврике. Он положил голову на передние лапы и глядел на нас суровыми умными глазами. Казалось, он хотел сказать: «И о чём они так много болтают, наверное, всё о пустяках».
    — Ну, как тебе нравится мой Джек? — спросил Николай.
    — Хороший пёс, — похвалил я. — Видно, умница.
    — У-у-у... та-акая умница; ты ещё не знаешь! Вот познакомишься поближе — сам убедишься. И сторож какой: в комнату без хозяина кого хочешь впустит, а уж обратно... извини...
    Мы проговорили весь вечер. Наконец, собираясь уходить, Николай сказал:
    — Собственно, я к тебе за делом. У меня просьба.
    — Какая? — спросил я.
    — А вот какая: мне завтра утром нужно срочно уехать в командировку недели на две. Нельзя ли у тебя на это время оставить Джека?
    Я запротестовал:
    — С кем же он целый день останется, ведь я на работе.
    — Не беда, — перебил Николай. — Он у меня затворник. Я ведь тоже целый день на работе. По крайней мере, у тебя сторож в комнате будет. Ещё, гляди, так подружитесь — водой не разольёшь...
    Уговорив меня, Николай вывел пса погулять, потом собрался домой.
    — А ты, Джек, останься здесь. Здесь лежи, — приказал Николай.
    Собака поглядела на него понимающим взглядом и улеглась на коврик.
    — Да стереги получше, чтобы краснеть за тебя не пришлось, — наставлял Николай.
    Простившись со мной, он ушёл. А я лёг спать.
    На следующий день было воскресенье, и я решил поехать к знакомым на дачу.
    «Вот хорошо, что Джек останется. Уж, наверное, воры не заберутся», — подумал я.
    Джек, как и вчера вечером, лежал на коврике и внимательно глядел на мои приготовления.
    — Ну, пойдём погулять, — позвал я его, направляясь к двери.
    Но, едва я взялся за ручку двери, Джек вскочил и с грозным рычанием преградил мне дорогу. Я остановился. Джек тоже стоял в угрожающей позе.
    — Что ты, ошалел, что ли? Пшёл вон! — решительно прикрикнул я.
    Но пёс и ухом не повёл. Он не позволял выйти из комнаты. «Что же делать?» Я оказался взятым под стражу.
    Вначале я пробовал усовестить, уговорить Джека, даже хотел подкупить сахаром или печеньем. Ничего не помогало. Тогда мною овладело отчаяние. Неужели придётся сидеть здесь две недели, пока вернётся товарищ? Да ведь за этот срок и я и Джек умрём с голоду, интересно только — кто первый. Не знаю, сколько времени я так просидел, но вдруг за дверью послышались шаги. В квартиру кто-то вошёл.
    «Вот история, — подумал я, — значит, Николай, уходя вчера, не захлопнул на замок входную дверь».
    Я прислушался. Шаги приближались. Кто-то быстро шёл ко мне. Не успел я крикнуть, предупредить об опасности, как в комнату уже входил мой сослуживец Иван Сергеевич.
    Джек не двинулся с места. Он только значительно поглядел на вошедшего и самодовольно облизнулся. Казалось, он желал этим сказать: «Иди, иди, голубчик, тебя здесь только и не хватало».
    Иван Сергеевич тяжело дышал, вытирая платком лоб.
    — Здравствуйте! Запыхался... лез к вам на пятый этаж. Едемте с нами на дачу.
    Я мрачно ответил:
    — Никуда мы с вами больше не поедем.
    Иван Сергеевич с любопытством взглянул на меня.
    — Почему так?
    — А вот попробуйте-ка выйти из комнаты.
    Он в недоумении пожал плечами, сделал шаг к двери... Но тут же в ужасе отскочил в дальний угол.
    А Джек, пугнув смельчака, опять улёгся на прежнее место.
    — Что же теперь делать? — растерянно проговорил Иван Сергеевич. — Я ведь из дому на минутку... за папиросами... даже не сказал, что к вам зайду. Сестра подумает — попал под машину...
    — Да-а, и вам не скоро придётся её успокоить.
    Иван Сергеевич с опаской покосился на Джека:
    — Откуда вы этого изверга взяли?
    — Товарищ просил подержать до его возвращения.
    Иван Сергеевич облегчённо вздохнул:
    — Ну, это другое дело. Тогда посидим, подождём, пока он вернётся.
    — Боюсь, что это вас мало устроит: он вернётся через две недели.
    Иван Сергеевич схватился за голову:
    — Да ведь мы же умрём с голоду.
    — Я уж сам об этом подумывал. Ничего, потерпим пока. У меня в буфете есть хлеб, масло, сахар, даже печенье.
    — Нет, это невозможно! — решительно возразил Иван Сергеевич. — Нужно не сидеть сложа руки, а действовать.
    Он встал и, опасливо озираясь на Джека, прошёлся вдоль стены.
    Пёс лежал на коврике, положив голову на лапы, и, не спуская глаз, следил за нами.
    — У-ух, ты какой! — поёжился Иван Сергеевич. — Кажется, разорвёт сейчас. Слушайте! — вдруг воскликнул он. — Давайте стучать в стену.
    — Бесполезно: соседи уже с месяц на даче. Здесь хоть из пушек пали — никто не услышит.
    — Да, да, положеньице, нечего сказать, — вздохнул приятель. — Хоть бы записку в окно бросить или покричать... — Он подошёл к окну.
    Джек сейчас же насторожился. Косясь на собаку, Иван Сергеевич робко заглянул через стекло.
    — Шут знает что — крыша какая-то внизу... Отсюда никого не дозовёшься. — Он сокрушённо махнул рукой. — Квартира у вас какая неудобная: ни вылезти, ни крикнуть.
    Я ответил, что, собственно, и не выбирал квартиру, чтобы из неё удобно было лазить в окно.
    — И жаль, что не выбирали, — раздражённо ответил Иван Сергеевич. — Сейчас очень бы пригодилось.
    Вдруг он прислушался и в отчаянии замахал руками:
    — Идут, идут... Это, наверное, за мной... сестра... Не входи, не входи! — закричал он.
    Но дверь широко распахнулась, и сестра Ивана Сергеевича с разгневанным видом вошла в комнату.
    Джек любезно пропустил новую жертву.
    — Я так и знала, что ты здесь! — возмущённо заговорила Анна Сергеевна. — А сказал, только за папиросами... Извините, я с вами и не поздоровалась, — обратилась она ко мне. — Прямо беда с ним. Молочница пришла за деньгами, а он ушёл и пропал... Ну, идём скорее... Она ждёт...
    — Дорогая моя, — безнадёжно проговорил Иван Сергеевич, — мы в засаде, отсюда нет выхода.
    Узнав, в чём дело, Анна Сергеевна всплеснула руками:
    — Боже мой, теперь молочница решит, что я от неё сбежала. Вот скандал!
    — Какая там молочница! — негодующе заговорил Иван Сергеевич. — Ты понимаешь: мы, может, здесь две недели просидим, а ты о своей молочнице...
    Он тяжело опустился на диван.
    Анна Сергеевна, как свежий человек, ещё не растративший запас энергии, начала придумывать план спасения.
    — Идея! — вдруг воскликнула она. — Я всё придумала. Вынимайте скорее книги вон из того фанерного ящика...
    — Зачем это? — запротестовали мы.
    — Живо, живо! — приказала Анна Сергеевна. — Вы тут рады две недели сидеть, а я не намерена.
    Пришлось повиноваться. Работа закипела. Мы выбирали книги и ставили их стопочками у стены.
    Джек с большим интересом следил за нашей работой и вовсе ей не препятствовал.
    Наконец огромный ящик оказался пуст.
    — Теперь, Ваня, садись на корточки, — скомандовала Анна Сергеевна брату, — мы тебя накроем ящиком, ты выползешь из комнаты и позовёшь помощь.
    Иван Сергеевич с ужасом поглядел на Джека.
    — Анечка, а если и он под ящик залезет, ведь он меня там съест?
    — Глупости! Никак он туда залезть не сможет, — ответила Анна Сергеевна. — Стыдно быть трусом.
    Иван Сергеевич тяжело вздохнул и присел на корточки. Мы опустили над ним ящик.
    — Ну и чудесно, — одобрила Анна Сергеевна. — Теперь ползи, а мы будем тебе говорить право или лево.
    И вот на наших глазах ящик вдруг ожил. Он чуть приподнялся и, покачиваясь, пополз к двери.
    Джек, до сих пор спокойно наблюдавший за нами, вскочил. Удивление и даже испуг отразились на его морде. Потом он весь ощетинился и со страшным рычанием бросился на подступавшего врага.
    Несчастный Иван Сергеевич! Что только переживал он внутри своего «деревянного танка».
    Джек царапал, грыз стенки ящика, но ничего не помогало. Ящик медленно полз всё дальше и дальше. Мы замерли, притаив дыхание.
    Вот ящик подползает к двери. Джек, как вихрь, носится кругом. Всё напрасно. Ящик уже у порога. Ему только нужно немножко приподняться.
    Но вдруг — прыжок, и Джек очутился на враге. Ящик сразу осел, остановился. Откуда-то, будто из подземелья, послышался испуганный крик Ивана Сергеевича:
    — Я не могу двинуться. Что там случилось?
    — Назад, ползи назад, — командовала Анна Сергеевна.
    — Не могу. Почему так тяжело? — вопил Иван Сергеевич. — Я сейчас пополам переломлюсь.
    Мы с Анной Сергеевной метались по комнате, не зная, как выручить из беды злосчастного «танкиста».
    — Что я наделала? — в отчаянии стонала Анна Сергеевна. — Я погубила его. Как же мы его кормить будем? Ведь это пытка — сидеть под ящиком целых две недели.
    Она без сил опустилась на стул. И в этот миг полного отчаяния на пороге вдруг показался Николай.
    — Николушка! — закричал я, бросаясь к нему. — Не уехал... Вот счастье-то!
    Увидев Николая, Джек не завизжал, не бросился к хозяину. Он только дружелюбно помахал хвостом и, спрыгнув с ящика, полной достоинства походкой отправился на коврик. Всем своим видом он показывал: «Я сделал свое дело, а дальше разбирайся сам».
    Как только Джек удалился, ящик снова ожил, приподнялся, и из-под него выглянуло красное от натуги лицо Ивана Сергеевича.
    Взглянув на него, Николай расхохотался.
    — Да вы тут превесело проводите время. А я и не думал уезжать, — обратился он ко мне. — Ну, как мой Джек, хорошо себя вёл? Ты знаешь, ведь он только что кончил сторожевую школу, вот я и устроил ему с твоего согласия маленький экзамен.
    — Как — с моего согласия?
    — А как же? Ведь ты же вчера согласился, чтобы он тебя покараулил. — Николай хитро улыбнулся. — Надеюсь, Джек вёл себя хорошо, не мешал вам здесь веселиться.
    — Конечно, нет, — отозвался Иван Сергеевич, вылезая из своей засады. — Ваш пёсик презабавный. Очень жаль, что вы за ним так рано пришли!

    СТАРЫЙ БЛИНДАЖ

    Пошёл я как-то весною в лес. В эту пору побывать в нём особенно интересно: у птиц и зверей появляются на свет детёныши.
    Хорошо, например, разыскать где-нибудь в чаще ветвей гнездо дикой птицы и понаблюдать за тем, как заботливая мать кормит своих птенцов. Ещё интереснее последить за лесными четвероногими малышами — зайчатами или лисятами. Но зато и отыскать их совсем нелегко.
    Всё утро бродил я в лесу. Где только не побывал: и в ельнике, и в молодом березнячке. Измучился. «Ну, — думаю, — теперь отдохну немного, а потом — домой».
    Вышел я на полянку. Вот где благодать-то!
    Вся поляна в цветах. Каких-каких только нет: красные, жёлтые, голубые... Словно разноцветные бабочки расселись и греются в ярких лучах весеннего солнца.
    Люблю я лесные цветы — не рвать, а лечь среди них и рассматривать каждый цветок. Ведь у любого из них свой особый вид и как будто даже особый характер.
    Вот большие, глазастые ромашки — «любишь — не любишь». Они весело растопырили белые лепестки, точно глядят вам прямо в лицо. А розовый клевер совсем иной: он так и прячет в густой траве свою круглую стриженую головку. И тут же склонились, будто о чём-то задумались, большие лиловые колокольчики.
    Помню, в детстве старушка няня мне говорила о них: «Как поспеет трава в лесу, наступит время её косить, тут лесной колокольчик и зазвенит и подаст свой голосок: берите, мол, косы, идите скорее в леса, в луга, запасайте на зиму душистое, свежее сено».
    Вспомнились мне эти нянины сказки, и захотелось, как в детстве, спрятаться в траву, затаиться в ней, чтобы слушать звенящую тишину летнего полдня.
    Я пошёл через поляну — укрыться в тени под старыми берёзками — и неожиданно на самом краю, среди кустов, увидел что-то тёмное, похожее на вход в пещеру. Сверху его покрывали толстые, обросшие мохом брёвна. Многие из них уже сгнили и провалились внутрь.
    «Да это же старый блиндаж!» Я подошёл поближе и заглянул внутрь. Оттуда тянуло сыростью, запахом плесени.
    Невольно вспомнились страшные годы войны, когда людям приходилось рыть эти мрачные земляные убежища.
    Я отошёл в тень под берёзы, улёгся в траву и ещё раз взглянул на разрушенный старый блиндаж.
    Вдруг мне почудилось, что внутри его кто-то зашевелился.
    Я вздрогнул: «Кто это?»
    Из-под обломков брёвен показалась полосатая мордочка барсука.
    Зверёк долго осматривался по сторонам, принюхивался. Но лёгкий ветерок дул от него ко мне, и потому чуткий зверь не обнаружил моего присутствия.
    Убедившись наконец, что поблизости нет никакой опасности, барсук вылез из-под бревна и суетливо забегал по полянке, словно отыскивая что-то. Потом он вновь исчез в блиндаже.
    «Странно! — подумал я. — Барсук — ночной зверёк. Ночью он бродит по лесу, а днём спит в норе. Зачем же теперь он вылезал из своего убежища?»
    И, будто отвечая на мой вопрос, из блиндажа опять показался тот же зверёк. В зубах он что-то тащил.
    Я пригляделся, стараясь рассмотреть его ношу. Да ведь это молодой барсучонок!
    Вытащив детёныша из-под бревна, барсук положил малыша у входа, а сам торопливо вернулся в блиндаж и сейчас же вновь выбежал оттуда со вторым барсучонком. Так он вынес на солнышко четырёх барсучат. Они были маленькие и очень толстые, как дворовые кутята.
    Я крайне удивился, глядя на такой поздний выводок; обычно барсучата родятся ранней весной.
    Молодые барсучки, неуклюже переваливаясь, бродили на своих коротеньких ножках по полянке. А старый барсук (очевидно, их мать) зорко наблюдал за детворой. Стоило только какому-нибудь из малышей отойти немного подальше от других, как барсучиха подбегала к нему, осторожно брала зубами за шкурку и тащила назад.
    Погуляв на солнышке, барсучата один за другим подобрались к матери и начали толкать её своими чёрными носиками под живот.
    Тогда старая барсучиха разлеглась на боку, а барсучки, как поросята, улеглись возле неё и стали сосать молоко.
    Мне было не очень удобно наблюдать зверьков из густой травы. Я приподнялся, нечаянно хрустнул сучком и этим испортил всё дело.
    Барсучиха вскочила, и не успел я опомниться, как она мордой и передними лапами в один миг затолкала всех четырёх детёнышей обратно под брёвна. Сунула и следом исчезла там же сама.
    И поляна вновь опустела, будто на ней никого и не было. Только большая нарядная бабочка махаон не торопясь перелетала с цветка на цветок.
    Я выбрался из-под берёз, размял затёкшие ноги и ещё раз взглянул на старый блиндаж. Но теперь он мне уже не казался угрюмым и мрачным.
    Да теперь это вовсе и не блиндаж, а просто барсучья нора, где спокойно живёт семейство лесных зверей.
    И глазастые ромашки тоже забрались на самый верх, на сгнившие брёвна, и глядят на меня, как глядели когда-то в детстве; и лиловые колокольчики столпились у самого входа, качают головками, будто тихонько звенят о том, что уже наступает пора выходить на луг, косить густую, пахучую траву, а вечером зажигать костры, смеяться и петь весёлые песни.
    Я огляделся кругом, и на душе у меня стало так хорошо, так радостно! В каждом цветке, расцветшем на сгнивших брёвнах, в каждой зелёной ветке чувствовалось столько свежести и молодой, здоровой силы... Они тянулись к солнцу, они хотели жить и всем своим видом твердили о торжестве жизни, которая сможет выдержать самые тяжёлые испытания, выдержать и победить.

    ЧУДО ТЕХНИКИ

    Однажды весной мы с товарищем отправились на охоту за тетеревами; я — с ружьём, приятель — с фотокамерой.
    На место прибыли только поздно ночью.
    До утра просидели на полустанке, а едва занялась заря, поспешили в лес.
    Чудесно в нём в эту пору ранней весной. Какой запах от влажной земли, от набухающих почек! Каждое деревце, каждый кустик тянет к вам свои ветки — на, мол, понюхай и запомни потом на всю жизнь.
    Начало быстро светать. Кругом зачирикали первые птички. На далёком лесном болоте звучно затрубили Журавли.
    И вдруг, где-то совсем близко от нас, раздалось долгожданное «чу-фшшшш...». Мы так и замерли на месте.
    Снова и снова послышалось громкое чуфыканье, потом хлопанье крыльев. Это тетерева слетались на токовище.
    Мы начали осторожно пробираться через кусты.
    Впереди уже видна поляна, и на ней взапуски бегают, гоняясь друг за другом, тетерева-косачи. Они то наскакивают один на другого с громким задорным чуфыканьем, то припадают к земле и заводят длинную монотонную трель: «У-ру-ру-ру-ру...»
    Пора. Я тоже начинаю чуфыкать — манить к себе драчунов.
    И вот один из тетеревов услыхал мой призыв. Он лихо подскакивает на месте, распускает лирой хвост и бежит прямо к нам.
    Я сжимаю в руках ружьё, бросаю искоса взгляд на приятеля. Он уже нацелился аппаратом. Раздаётся еле слышный щелчок — снимок сделан. Приятель готовится ко второму.
    Но тетерев неожиданно приостанавливается. Дальше бежать не хочет. «Чу-фшшшш!..» — громко и вызывающе кричит он.
    Я молчу. На таком близком расстоянии отвечать не следует — птицу теперь уже не обманешь, вмиг улетит — и выстрелить не успеешь.
    «Да чего же ждёт мой приятель? Снимал бы скорее!»
    Тетерев снова подскакивает на месте и хлопает крыльями: «А ну-ка, мол, выходи на бой!»
    Я больше не в силах ждать, приподнимаю ружьё, целюсь и... вдруг над самым ухом: «Чу-фссссс!..» — точно автомобильная шина лопнула...
    Косач срывается с места. Я стреляю, почти не целясь. Промах. Перепуганные тетерева разлетаются.
    — Ты что же наделал? Зачем свистел? — вне себя кричу я на приятеля.
    От смущения тот не знает, куда деваться.
    — Да я хотел подманить поближе, — лепечет он. — Зуб у меня со свистом. Приеду, сразу выдерну!
    — Теперь хоть все повыдергай, — возмущаюсь я. — Сорвал охоту. Эх ты, свистун несчастный!
    Мы возвращаемся домой в мрачном молчании. Так кончается день.
    Но к вечеру мир между нами уже опять восстановлен, и мы как ни в чём не бывало садимся вместе проявлять фотографии.
    — Ну и что же, что не убили? — весело говорит приятель. — Неужели тебе кусок мяса нужен? А ты лучше представь, какой снимок я сделал: тетерев прямо на нас бежит, крылья распустил, хвост лирой... Ведь это же память на всю жизнь!
    Я невольно заражаюсь его пылом, тороплю поскорее начать проявление.
    И вот лента негативов уже готова. Она промывается в воде. Потом сушится. Но нам не терпится взглянуть на последний снимок: ведь именно там и запечатлён финал нашей охоты.
    — Плотноват негатив, — говорю я. — Трудно разобрать детали.
    — Не беда, — утешает приятель, — передержал немножко. Это легко исправить.
    Я всё же пытаюсь разглядеть снимок, и наконец мне это удаётся.
    — Ага, вот и тетерев! Какая поза! Так, кажется, и налетит сейчас. А что такое под ним внизу?
    — Бугорок, — поясняет приятель. — Видишь, и кустики на нём.
    — Кустики-то я вижу, но сам бугорок какой-то странный. Вот будто два уха, и нос, и рот... Голова какая-то, а вместо волос — кусты и сверху тетерев. Что за чепуха?!
    Приятель всматривается и вдруг хватается за виски.
    — Ах я болван! — восклицает он. — Настоящий болван!
    Я ещё толком не понимаю, в чём дело, но уже чувствую, что случилось что-то непоправимое.
    — Плёнку не передвинул: два снимка на одном кадре! — в отчаянии говорит он. — Видишь: твоя голова, а на ней кусты и тетерев.
    — Вот те и снимок, и память на всю жизнь! — Я не могу больше сдержать своего гнева и на чём свет стоит ругаю злосчастного фотографа. — Испортил охоту да и снять-то как следует не сумел! Никуда больше с собой не возьму. И не проси лучше.
    Но самое возмутительное, что приятель уже оправился от смущения.
    Он глядит на меня будто ни в чём не бывало, даже улыбается.
    — Да ты постой, не кипятись, — весело говорит он. — Я обещал тебе и повторяю — замечательный снимок выйдет. Ты сам посуди: обычного тетерева на земле ведь каждый дурак снимет. А вот чтобы на голове у охотника сидел, — ну, где ты такое видал? Ведь это же не просто снимок, а художественная композиция, настоящее чудо техники!

    В ЗЕЛЁНОЙ КОРЗИНОЧКЕ

    Иной раз в начале осени выдаётся редкий денёк. Он весь будто вылит из голубого стекла и разукрашен тонкою позолотой. Прозрачно синеет даль, а берёзки на косогоре стоят тоненькие и прямые, как белые свечи. Их вянущая листва так и светится золотым огоньком. Синее небо, синяя даль, блеск солнца и разноцветный убор лесов — как всё это походит на какой-то сказочный праздник, на последний привет уходящего лета.
    Всё в природе словно прощается с солнцем, с теплом, хочет последний раз нарядиться поярче, чтобы потом надолго снять свой прощальный наряд и запереть его в кованный серебром тяжёлый сундук зимы.
    Вот в такой-то погожий осенний день, помню, бродил я с ружьём и собакой по берёзовым перелескам — охотился на вальдшнепов.
    Обошёл одну поляну, другую, третью... Уже начинало смеркаться. Ярче горели в осенних сумерках жёлтые свечи берёз. Ветер стих. Наступал прозрачный сентябрьский вечер.
    Я сел на пень. Каро улёгся у моих ног; так мы провожали этот тихий денёк.
    Неожиданно что-то захрустело вдали, затрещали сучья — всё ближе, ближе... Какой-то хриплый отрывистый рёв, не то стон послышался в тишине.
    Каро вздрогнул, хотел вскочить. Но я приказал ему оставаться на месте. Ничего страшного: ведь это ревёт мирный лесной великан — лось.
    А вот он и сам показался на другом конце поляны и широким шагом направился через неё.
    Какой он могучий, с огромными рогами, будто несёт на голове корявый пень с торчащими в стороны сучьями.
    Лось был, видимо, возбуждён. Он ревел всё громче и громче и мотал головой в разные стороны.
    На его пути — молодая берёзка. Неожиданно лось зацепил её рогом, рванул... Раздался лёгкий треск будто угасшей свечи. Золотая вершинка вспыхнула последний раз, на землю посыпались искры листьев. И вот уже вместо деревца-свечи нелепо, словно огарок, торчит обломанный белый стволик.
    «Погасив свечу», лесной хозяин грузно зашагал дальше и скрылся из глаз. Но ещё долго потом в чаще леса слышался хруст ветвей и глухой рёв уходящего зверя.
    А я смотрел туда, куда скрылся лось, и мне стало как-то не по себе: зачем могучий лесной богатырь так бессмысленно исковеркал, сломал молодое деревце.
    «Лесной житель, и сам же портит, ломает лес», — с досадой подумал я, ещё раз взглянув на сломанную берёзку. Она уныло торчала посреди поляны и больше уже не походила на золотую свечу.
    Начало быстро темнеть, небо заволокли тучи, подул ветер, праздник природы окончился.

    * * *

    Этот маленький, совсем незначительный случай со сломанной лосем берёзкой почему-то надолго остался у меня в памяти. Увидишь, бывало, где-нибудь изуродованное деревце и сразу вспомнишь про ту берёзку.
    Прошло больше года. И вот однажды весной я снова забрёл на ту же поляну. Но теперь всё было совсем по-иному, чем в тот памятный осенний вечер.
    Было утро, весеннее утро в лесу. Роса ещё не обсохла. Крошечные водяные капли повисли всюду на листьях, цветах, на стеблях травы. Из-за вершин деревьев выглянуло солнце, и в тот же миг в каждой капле росы будто зажёгся ослепительно яркий фонарик. Они были все разные — синие, розовые и голубые. Но больше всего розовых. Весь лес сиял розовым светом.
    Это был тоже праздник в лесу, но праздник совсем иной — рождение новой жизни. Теперь вся поляна была покрыта не жёлтыми опавшими листьями, а цветами, тысячами разноцветных цветов. На деревьях шелестела молодая листва, в кустах щебетали птицы, и, словно отсчитывая кому-то много-много счастливых дней, в лесной глуши куковала кукушка.
    А вот посреди поляны и сломанная берёзка. За тот долгий срок, который прошёл с нашей первой встречи, деревце уже успело оправиться. Вместо обломанной лосем верхушки оно выпустило вверх целый пучок тоненьких молодых побегов.
    Я очень обрадовался, что деревце не погибло. Как хорошо растут на сломанном месте её побеги; будто сказочный дед-лесовик начал плести зелёную корзиночку, заготовил прутья, собрал их в пучок, да не успел ещё загнуть концы и как следует оплести их.
    «Славная работа», — подумал я, трогая деревце. И вдруг из его густой зелёной вершины выпорхнула птица — лесная малиновка.
    Я осторожно наклонил берёзку. Так и есть: в развилке ветвей было свито гнездо и в нём лежали розовые яички.
    Отойдя от дерева на другой конец поляны, я стал наблюдать за тем, как малиновка вновь возвратилась в своё гнездо.
    Я мысленно представил себе: вот теперь она уже уселась насиживать яйца. Птичка вся распушилась, сидит такая озабоченная, важная; ведь нелёгкое дело вывести и вырастить детвору.
    Самочка малиновки сидит, затаившись в гнезде, а её парочка пристроилась неподалёку среди ветвей и распевает громкую песню. Эта песня, по-своему, по-лесному, говорит о счастье, о красоте жизни, о любви. И отовсюду кругом, из каждого куста неслась такая же весёлая, счастливая песня.
    Глядя на деревце, я вспомнил старого лося и его «злую» проделку. Да он, оказывается, вовсе не погубил берёзку, не повредил лесу. Случилось совсем иное: лесной богатырь, сам не зная того, просто-напросто помог птице устроить уютное гнёздышко.

    РЕДКИЙ СНИМОК

    Когда Серёжа перешёл круглым отличником в шестой класс, отец подарил ему давно обещанный фотоаппарат «Фотокор». Счастливее Серёжи не было человека на свете. Свой драгоценный подарок он увёз с собой на лето к тётке в деревню. Там Серёжа переснимал всех своих приятелей-ребятишек, да, кажется, и всех жителей своего и соседнего колхоза, кто только изъявлял желание терпеливо посидеть перед аппаратом, пока юный фотограф устанавливал диафрагму, высчитывал выдержку и наводил на фокус.
    Помимо портретов, Серёжа усиленно снимал разные виды, растения, животных. Из этих снимков он решил сделать альбом для школьного кружка юных натуралистов.
    Самым деятельным помощником у Серёжи был его приятель-одноклассник Митя Котов. Они жили рядом и целые дни проводили вместе.
    На дворе у Мити находился глубокий подвал, и там приятели устроили отличную фотолабораторию.
    В подвале даже в самый жаркий солнечный день было темно, прохладно и так приятно попахивало свежей сыростью и солёными огурцами.
    Красный свет фонарика таинственно освещал бочонки с квашеной капустой, огурцами и ворох картофеля, от которого серебристыми змейками расползались в разные стороны длинные тонкие ростки. А над головой ребят дымчатыми причудливыми кружевами свисала паутина.
    Но сейчас приятелям некогда было разглядывать всю эту фантастическую обстановку. Сидя на корточках, они склонились над перевёрнутым вверх дном ящиком. На нём стояли ванночки с проявителем, закрепителем, и там постепенно рождалось новое произведение их творчества.
    — Опять передержал! — недовольно проворчал Митя. — Говорил тебе — с одной сотой надо снимать, а ты пятидесятую поставил. Вот и вышло всё как сажа. Такой негатив и не пропечатаешь.
    — Плотноват немножко, — со вздохом согласился Серёжа. — Ну ничего. Ещё разик переснимем.
    — А это мы что снимали? Подсолнухи в огороде? — спросил Митя, вглядываясь в какие-то тёмные и светлые пятна на негативе.
    — Да нет, это бабушка Аксинья с внуками, — огорчённо ответил Серёжа.
    — Ну, вот видишь! А ты говоришь — переснять. Ведь мы её и так уже третий раз снимаем. Она больше не согласится.
    — Согласится, — уверенно ответил Серёжа. — Попросим — и согласится. Мы ведь дядю Костю пять раз снимали, да ещё верхом на лошади, и то терпел. А ей что за беда на завалинке посидеть!
    — Это верно, — кивнул головой Митя.
    И друзья, отложив незадавшийся негатив, принялись за другие.
    За последние дни у ребят скопилось столько снимков, что они даже не успевали их проявлять.
    — Не беда, потом проявим, когда дожди пойдут, — говорил Серёжа. — А сейчас надо солнцем пользоваться.
    И приятели бегали с аппаратом с утра до вечера.
    Но вот как-то раз утром они отправились в лес, чтобы поснимать птиц.
    Мальчики шли по опушке леса мимо овсяного поля. Оно было всё скошено, и снопы уложены в копёнки.
    Вдруг ребята приостановились: с поля доносились негромкие булькающие звуки, словно там журчал ручеёк.
    — Слышишь, тетерева бормочут... — сказал Митя. — Совсем как весной на току.
    — Верно, верно... — тихо ответил Серёжа.
    Приятели начали подкрадываться из-за снопов к рассевшимся по полю птицам.
    Но подкрасться им не удалось. Тетерева ещё издали их заметили и улетели в лес.
    — Ну, мы их подкараулим! — весело проговорил Митя. — Давай-ка сейчас нарежем прутьев, устроим шалаш, а завтра до света и заберёмся в него. Тетерева непременно на то же самое место вылетят. У них уж это закон. Как облюбовали себе местечко, так и будут туда каждую зорю вылетать.
    — Да ведь это весной, когда они токуют, — ответил Серёжа.
    — А ты разве сейчас не слышал, как они бормотали? Осенью у них тоже вроде тока бывает, — сказал Митя.
    — Ты-то откуда всё это знаешь? — удивился Серёжа.
    — Как же не знать! Я с дядей Васей в прошлом году на охоту ходил. Дядя Вася пока в город не переехал, всю осень за ними охотился. Тоже шалаш делал. А теперь мы их из шалаша поснимаем. Совсем рядом подлетят.
    — Вот это здорово! — обрадовался Серёжа.
    Ребята принялись устраивать шалаш на том самом месте, где только что сидели тетерева.
    Мальчики нарезали прутьев, воткнули их в землю, сделали остов шалаша, а потом обложили с боков и сверху овсяной соломой.
    — Будто снопы сложены, и не разберёшь, что шалаш, — весело говорил Митя. — Тетерева ни за что не приметят. Так кругом и рассядутся, хоть рукой лови!
    — Ну уж, рукой... — недоверчиво возражал Серёжа, боясь поверить такому счастью.
    — А вот завтра сам увидишь, — отвечал Митя.
    И ребята, полюбовавшись на своё сооружение, вернулись обратно в деревню.
    В этот день они ничего не фотографировали, всё готовились к предстоящей съёмке и даже заранее высчитали выдержку — на случай ясной или пасмурной погоды. Ведь тетерева — это не бабушка Аксинья, дожидаться не станут, пока их снимут, а чуть что — сразу улетят.
    Ещё с вечера Серёжина тётка приготовила юным фотографам закусить на дорогу — поставила на стол крынку молока и целое блюдо домашних ватрушек с картофелем.
    Из дому ребята решили выйти в три часа ночи, чтобы до рассвета прийти на место и заранее всё подготовить. Ночевать Митя пришёл к Серёже.
    Мальчики завели будильник, привернули лампочку и улеглись, не раздеваясь, рядом на диванчике. Но спать не хотелось. Каждую минуту то один, то другой выбегал на крылечко посмотреть — какая погода, не собирается ли дождь.
    Наконец, когда обоих друзей уже начало клонить ко сну, вдруг пронзительно резко зазвонил будильник. Серёжа и Митя вскочили. Уже три часа. Пора.
    Приятели быстро оделись, выпили по стакану молока с ватрушкой, сунули по ватрушке в карман, взяли фотоаппарат и вышли из дому.
    Ночь была тихая и уже прохладная по-осеннему. Совсем не то, что летом, когда ходили на рыбалку. Тогда, бывало, только сойдёшь с крыльца, так и окунёшься в темноту, густую, душистую. Пахнет из этой темноты прогретой за день землёй, и цветами, и липовым мёдом. А теперь только увядшей листвой попахивает. И совсем не так уж темно. Над головой всё небо усеяно крупными яркими звёздами. От них даже на траве, на кустах лежит тусклый серебряный отблеск. Да, видно, лету уже конец.
    Ребята молча выбрались за околицу и пошли по знакомой дороге к овсяному полю, где на опушке леса стоял их шалаш. Вот и серая щетина овсяного жнивья. Сложенные копёнками снопы темнеют, как маленькие хатки. Среди этих хаток ребята не сразу разыскали свой шалаш. Наконец нашли и забрались внутрь.
    Усевшись поудобнее, мальчики приладили фотоаппарат так, чтобы он глядел объективом в сторону от зари. А то ведь, если свет будет падать прямо в объектив, снимок не получится.
    Всё устроив как полагается, друзья прижались друг к другу и в ожидании рассвета начали дремать.
    Теперь, ближе к утру, совсем засвежело. С востока потянул ветерок, зашуршал в поле сухой соломой. Но по-прежнему было темно. Над головой ребят сквозь щели в их редкой соломенной крыше всё так же ярко светили звёзды. Была ещё глубокая ночь.
    Вот далеко в лесу закричала сова. А вот кто-то зашуршал в жнивье. Должно быть, заяц пробежал, а может, лиса или волк.
    Ребята ещё теснее прижались друг к другу, вслушиваясь в эти таинственные звуки ночи. Потом всё затихло. Друзья даже и не заметили, как, угревшись друг возле друга, они крепко заснули.
    Вдруг что-то громко зашумело. Оба мальчика мигом очнулись. Что такое? В шалаше светло. Сквозь щели пробивается свет холодной осенней зари. Кругом какое-то движение, слышатся лёгкие шажки и хлопанье крыльев.
    Осторожно, чтобы не зашуметь, ребята заглянули в щёлки.
    На ярко освещённом зарёй поле разгуливали большие чёрные птицы. Некоторые из них были совсем близко от шалаша. Ребята ясно могли разглядеть их синеватые головки с коротким клювом и красными бровями. Это тетерева — петухи. А другие птицы, поменьше, все пёстренькие, — курочки, тетёрки.
    Птицы не торопясь расхаживали по жнивью, поклёвывали оставшиеся зёрнышки. Некоторые взлетали на копны и тоже клевали овёс. А из лесу к ним всё подлетали ещё и ещё.
    Но вот один из петухов поднял голову и громко, на всё поле, чуфыкнул: «Чуфшшшшшш!..» Потом, вытянув шею, опустил голову и забормотал: «Уруруруруру, уруруруруру...»
    Тотчас же, будто по уговору, ему ответили другие тетерева.
    Встречая восходящее солнце, они токовали, как и весной. Но в их песнях уже не чувствовалось весеннего задора. Они не гонялись друг за другом, не дрались, а только, сидя каждый на своём месте, глухо, монотонно бормотали.
    — Наводи аппарат! — зашептал Митя на ухо приятелю.
    Тот нацелился объективом на ближайшего тетерева и уже хотел нажать спуск затвора, но в этот миг раздался шум — и прямо на тетерева с неба упало что-то большое, серое.
    Серёжа даже вздрогнул от неожиданности.
    Перепуганные тетерева уже летели к ближайшему лесу. А перед самым шалашом, где только что спокойно разгуливал чёрный лесной петух, теперь сидел, хищно растопырив крылья и хвост, ястреб-тетеревятник. В когтях у него бился схваченный тетерев.
    — Лови его! — крикнул Митя, выскакивая из шалаша.
    Услышав крик, ястреб рванулся вверх и, бросив добычу, полетел прочь, а помятый тетерев тоже вскочил на ноги и, хлопая крыльями, побежал к снопам. Ребята — за ним. Митя уже протянул руку, чтобы схватить птицу, но споткнулся, упал. А тетерев ещё сильнее захлопал крыльями и вдруг полетел низко-низко, над самой землёй.
    — Держи, держи! — закричал Митя, вновь вскакивая на ноги.
    Но тетерев был уже далеко. Совсем оправившись, он нёсся к тому же лесу, куда скрылись и другие тетерева.
    Ребята переглянулись.
    — Ушёл, поторопились мы, — тяжело переводя дух, вымолвил Митя. — Обождать бы маленько, а потом из-за копёнки подкрасться и обоих сразу накрыть.
    — Это всё ты, — чуть не плача, отвечал Серёжа. — Выскочил, заорал и снять не дал. Ты понимаешь, какой бы снимок получился! Ястреб тетерева схватил — и прямо перед аппаратом. Ведь такой случай может только раз в жизни случиться.
    Митя молчал. О чём говорить? Он горевал не меньше Серёжи.
    Ребята молча вернулись в шалаш. Забрали оттуда курточки, аппарат. Серёжа уже хотел положить его в футляр и вдруг так и замер от изумления.
    — Митя... — нерешительно, видно сам не веря глазам, проговорил он, — а затвор-то ведь спущен. Когда ж я его спустил? — Он растерянно взглянул на товарища и неожиданно весь засиял. — А ты знаешь когда? Как ястреб на тетерева бросился, я, значит, от неожиданности и нажал на спуск.
    — Ой, Серёжа, неужели правда? — недоверчиво ответил Митя. — Бежим скорей проявлять!
    И ребята со всех ног помчались в деревню.

    Фотография получилась отличная. Ястреб на снимке был как живой, он хватал когтистыми лапами свою добычу.
    Этот снимок осенью ребята с торжеством отнесли в школу и наклеили на видном месте в стенгазете «Юный натуралист».

Георгий Скребицкий - "Лесной прадедушка" (часть 3)