Rambler's Top100

Николай Сладков - "Осиновый невидимка" (часть 1)

Лесная быль

Юным натуралистам


ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Рубка леса — дело самое будничное: заплати деньги, получи квитанцию и руби на здоровье. Давно вырубили вокруг деревни сосну, березу и ель, остались ольха да осина. Но пришел черед и осине.
Сегодня на берегу озера видел затесы на толстых осинах — наметили к рубке. Значит, у кого-то в кармане квитанция, кто-то уже заклинивает топор и точит пилу. Скоро эти осины дрогнут, потом заскрипят протяжно и рухнут — как им и положено.
Но в этой осиновой роще живут давно мне знакомые удивительные существа. Еще в далеком детстве они меня поразили и удивили, увлекли в свой ночной мир, совсем тогда мне еще незнакомый. По сей день я не могу освободиться от их обаятельных чар. И не могу и не хочу. И вот одно из убежищ этих старых моих знакомых скоро исчезнет. А вместе с ним исчезнут и они сами.
Ведь они будут отсиживаться в дуплах осин до последней возможности. Ни шарканье пилы, ни стук топора, ни голоса людей, ни лай собаки не вспугнут их; наоборот, они станут только крепче вжиматься в подстилку! Осины рухнут — и все будет кончено. А если какой недобитый и выползет из дупла — его тут же придушит собака.
Что-то надо придумать, как-то надо спасти их. Столько дней и ночей я провел с ними с глазу на глаз, вникая в их скрытную лесную жизнь. Сколько они доставили мне радостей и огорчений! Не эти, конечно, что живут сейчас в роще, даже не их прабабушки и прадедушки, но точно такие же милые и глазастые: потаенный древесный народец, мир которого — ночь и шепчущие от ветра лесные вершины.
Как же и когда все началось?
Давно началось, лет сорок назад...


ОДА ПОМЕТУ

Началась эта лесная история очень давно. Я был мальчишкой, и лес представлялся мне бесконечным и таинственным, как океан. Впрочем, таким он мне представляется и сейчас. Только раньше я лишь предугадывал, что в лесу все может быть, а теперь точно знаю, что все! В лесу живут диковинные существа, которые видят ушами и слышат животом. Они пробуют сладенькое не языком, а ногой и умеют петь не голосом, а крыльями! Из леса пришли к нам волшебные сказки.
Все дикое, что живет само по себе, приводило меня — и сейчас приводит! — в трепет и восхищение. Зеленая неизведанная страна лежала у моих ног, и я был в ней первооткрывателем.
Видели вы, как сучит ногами малыш, первый раз в жизни увидевший обыкновенную кошку? Как расширяются его глаза от такого невероятного чуда? И я смотрю на живое, как на великое чудо. И мои глаза лезут на лоб, и ногам нет покоя...
Вот так — и только так! — когда-нибудь вступит человек на неведомую планету; войдет, настороженный и восторженный, в таинственную сень ее дебрей, видя и слыша все в первый раз!..
Теперь пора с небес спуститься на землю.
Помню, в первый же выход в лес я наткнулся на... звериный помет. Пожалуйста, не воротите носы! Очень много достойных людей — земледельцев, врачей, охотников и ученых! — интересуются тем же, находя в этом смысл и пользу. Поскольку и нам предстоит покопаться в помете, давайте отбросим брезгливость и предрассудки: натуралисту они не к лицу.
Слушайте оду помету!
Я не стану говорить, зачем он врачам и земледельцам, — и без рассказа понятно. Я расскажу про охотников и ученых.
Ну, во-первых, он, помет, относится к следам наравне с «поедями», «погрызами», «заломами», «задирами» и с отпечатками лап на снегу и грязи. Натуралисту, как и земледельцу, без навоза не обойтись. Земледельца навоз обогащает зерном и овощами, натуралиста — научными сведениями. Вот, к примеру, лисий помет. Не дрогнувшей рукой — и не воротя носа! — натуралист укладывает его в специальный пакетик, пишет на пакетике число и место драгоценной находки. Да, драгоценной! В лаборатории помет «расскажет» ему очень много о жизни лисицы.
Охотник не станет прятать помет в карман. Но непременно в него вглядится. Ага, семена и кожура клюквы! Значит, лисица начала выходить на закраину болота по клюкву. У лисицы лисята, и им нужны витамины, а где они ранней весной? Лопай клюкву, хоть ты и хищный зверь. Зато лисята будут пить целебное витаминизированное молоко. И станут быстро расти. И будет на кого охотиться осенью!
Помет скрывает в себе — увы, в себе! — ценнейшую информацию. Такой не найти ни в каких книгах. Сведения из первых рук, тепленькие новости. Первое: кто тут был? Не отмахивайтесь: иного зверя вы за всю жизнь не увидите — такой он скрытный и осторожный. А тут точно: вот его визитная карточка. Именной штамп. А дальше как по-писаному: он или она, стар или молод, здоров или болен (и чем!), сыт или голоден, что ел, что любит, куда пошел? Даже повстречав самого зверя нос к носу, вы не узнали бы от него и половины. А тут словно зверь дал интервью, заочно ответил на все вопросы. Натуралист просто не имеет права быть белоручкой. Смешно даже: перед тобой целая — извините! — куча ценной информации и полезных сведений, а тебе, видите ли, не хочется наклоняться. И ты воротишь свой заносчивый нос.
Помет бывает поучительный, удивительный и даже... красивый! Вот вы опять скривились, а я глаз не мог отвести, когда однажды смотрел в видоискатель на лисий фекалий — раз уж ваше ухо оскорбляет слово «помет». Лисица слизнула с листьев много изумрудных жучков — они облепляют ольховые листья — и получился кулон из сотен драгоценных изумрудных камней. Кулон искрился, сверкал и блистал! А вы говорите...
Да что красивый — помет может быть даже таинственным. Именно в такой таинственный помет и ткнула меня носом судьба, когда я первый раз отправился в лес. И я благословляю судьбу: она привела меня в таинственный мир ночи. И если в дневном лесу голова твоя кружится от загадок, то лес ночной — весь загадка!
Загадки ночного леса...
Лесные загадки обладают поразительным свойством: стоит разгадать хоть одну из них, как тут же появляются две новых. Так росинка, упав, дробится на брызги. Только начни разгадывать — и ты погиб, увяз, утонул! Чем больше разгадываешь, тем больше и больше появляется вокруг неразгаданного. Сказочное чудовище-гидра: на месте отрубленной головы вырастают две новых!
Чем больше ты упорствуешь и стараешься сделать мир познанным и разгаданным, тем он, этот мир, становится все неведомей и загадочней. И постепенно не остается в нем ничего обыденного, скучного, серого: все вокруг загадочно и таинственно, все прекрасно и бесконечно.
Но — снова на землю.
Неведомо чей помет, похожий на горстку желтого риса, такую загадал мне тогда загадку, что разгадываю я ее до сих пор. И конца не видно.
Как хорошо, что я тогда не поленился нагнуться и не отвернул нос. Мое бесхитростное любопытство к маленьким желтым крупинкам породило вереницы, охапки, возы и стога загадок! Оно, любопытство, повело меня в ночной лес, лишило покоя, но и подарило такие мгновения — нет, не мгновения, а часы, дни, недели и месяцы! — которые сделали осмысленной мою жизнь. Я узнал величайшую из земных радостей — радость узнавания.
Мир природы славно устроен: загадки лежат у тебя под ногами — нагнись и бери. Нет ничего безрадостней, чем жизнь без загадок. Даже жутко: на все вопросы готовы ответы! В природе не так: загадки на каждом шагу. Остановись, нагнись — не пожалеешь. Даже если перед тобой просто звериный след.


КТО?

Я остановился и нагнулся. На комле старой осины, похожем на морщинистую ногу старого слона, лежала горстка желтых зерен. Тут, в этом солнечном ореоле, совсем недавно сидело незнакомое мне существо. Я мог бы его увидеть, если бы мне повезло. Но мне не повезло. Лучше всего сейчас сесть на валежину и поразмыслить.
Судя по «зернышкам», это не птица, а зверь. Отпадают все крупные и средние звери: лоси, косули, зайцы. Но и мелких зверей еще столько, что не знаешь, с кого и начать: горностай, ласка, куница? Белка, еж, соня? Мышь, землеройка, полевка? Или летучая мышь?
Выхода два: сидеть и ждать, в надежде, что зверюшка снова появится тут. Либо искать его способом исключения.
Я уже исключил зверей крупных и средних. Но мелкие — а их ой как много! — все оказались на подозрении. Вот та самая удивительная «росинка», которая, падая, разлетается на дюжину брызг. Захотел разгадать именно этот помет — разгадай прежде десятки других. Отгадки прячутся за загадки. И ничего не поделать: знания добываются только так. За каждой отгадкой приходится продираться сквозь колючие дебри загадок. Вот продрался, вот разгадал — а в награду тебе новое неразгаданное. Конца края не видно.
Я сидел на валежине, я не спешил. Мне виделись занятия и поинтересней, чем гадание над незнакомыми желтыми зернышками. Весь лес для меня тогда был загадкой; стоило ли упираться только в одну из них? К чему упорно вглядываться в какие-то желтые зернышки, если глаза и без того разбегаются, если я еще не видел не только медведей и лосей, а даже лисицу и зайца? Как все мальчишки, я спешил тогда открывать мир вширь; в глубину мы начинаем открывать его много позже. Встреча с крупным зверем представлялась мне куда интересней, чем с разной там мелюзгой. Тем более с их пометом...
Маленьких привлекает большое, оно поражает их воображение. Да, это было неподходящее время для возни с желтыми зернышками. Откроется все попутно, разгадается со временем само собой, думал я.
Но само собою не разгадывалось. Прошло много времени — не год и не два — а я ничего не узнал. Желтые зернышки на комлях осин становились все загадочней и таинственней. Иногда я наталкивался на них, а потом не встречал месяцами. Попадались места, где зернышки были насыпаны чуть не под каждым деревом; потом я проходил многие километры и не встречал ни крупинки. Под одними осинами валялись всего два-три зернышка, а под некоторыми хоть собирай горстями.
Круг замкнулся. Я узнал всех обитателей леса, всех увидел своими глазами. Всех, кроме хозяина этих загадочных зернышек. И тут я, наконец, понял, что столкнулся с настоящей загадкой, может быть, даже с тайной. И огромные, но всем известные медведи и лоси показались мне теперь малозначительными по сравнению с этими крохотными, но таинственными крупинками.
Представьте: вы уверены, что знаете в лицо всех жильцов вашей квартиры. И вдруг оказывается, что есть еще некто, кто живет с вами рядом, но вы почему-то ни разу его не встречали. Вы даже не знаете его фамилии. А он, как и все, хлопает дверью, шаркает по коридору ногами, стучит на кухне посудой, плещется в ванной, но как только вы открываете дверь — он исчезает. Он невидимка!
Я так и назвал зверька — осиновый невидимка. Невидимка — потому, что он и есть невидимка, а осиновый — потому, что следы его я находил только там, где росли осины.
Маленький осиновый невидимка надолго заслонил собой больших медведей и лосей.
У меня уже накопился опыт лесного следопыта. Я узнавал, сравнивал и постепенно отбрасывал тех жильцов леса, которые никак не могли оставить желтые зернышки. Претендентов становилось все меньше и меньше. И все больше росло нетерпение: кто же он?
Если вы скажете: «А не все ли равно, кто он?» — я вам отвечу: «Не все равно!» Загадки существуют только затем, чтобы их кто-нибудь разгадал. Все великие открытия начинались с разгадывания малых загадок. Кто-то просто погладил кошку, а кто-то задумался: почему потрескивает шерсть под рукой? Задумался — и наступил век электричества. От малого отмахиваться нельзя: а вдруг в нем зерно великого?
Мои «зерна» на великое совсем не похожи — и что из того? И маленькое открытие — все равно открытие.
Отпали все мелкие хищники: горностаи, ласки, хори и куницы: их «пометки» совсем другие. У мышей, полевок и землероек «зернышки» темные и совсем маленькие. Под подозрением остались белки, сони и крысы.
Из простого следопыта я превратился в дотошного детектива. Я выдвигал и отбрасывал версии. Я опрашивал свидетелей: охотников, лесников, пасечников. Я собирал вещественные доказательства. Да, да, те самые крупинки и зернышки, которые оставляли на месте «преступления» неведомые мне маленькие обитатели леса. Через год я пришел к выводу, что такого зверька в лесу... нет. У крыс, сонь и белок зернышки тоже оказались совсем другими. Ни у одного живущего в лесу зверя не было подобных «следов».
Снова обращаюсь к жильцам квартиры. У каждого из них, например, своя шапка. И вот я раздал эти шапки всем жильцам — и одна оказалась лишней. Шапка есть, а хозяина нет.
Я мысленно выстроил всех известных мне обитателей леса и перед каждым положил — тоже мысленно — пакетик с его зернышками или горошинками. Каждому выдал свое. Но у меня в руках — и совсем не мысленно — остался ничейный пакетик — именно с теми самыми желтенькими зернышками риса. Чьи они? Хозяина не было. Но ведь «если в лесу есть волчьи следы, то должны быть и волки». Следы были, волков не было... Расследование зашло в тупик.
Мы знаем всех обитателей леса: волосатых, пернатых, чешуйчатых. Мы всех их встречали. Мы знаем, что нет уже в лесу леших, кикимор, чудиков и упырей, — никто их давно не слыхал и не видел. Правда, раньше о них частенько рассказывали, но они, наверное, вымерли, так и не успев попасть в Красную книгу. А эхо? Его и сейчас постоянно слышно, — выходит, оно и сейчас живет?
Живет себе эхо в лесу, а мы тоже ничего о нем не знаем. Или почти ничего. Знаем, что оно откликается. Эхо — голос тишины, отзывчивая тишина. Раз откликается — значит, живет. А какое оно на вид? В чешуе, шерсти или перьях? Огромное или маленькое? Никто не знает, даже те, кто не задумываясь нарисуют вам лешего или кикимору.
Мне представляется, что эхо смахивает на сову. Или на большое настороженное ухо. Или на чей-то широко разинутый рот: жабы, например...
Мы ничего о нем не знаем, а оно не ленится откликаться на наш призыв. И надо бы это ценить. Ты заблудился — а эхо тебя ободрит; ты на помощь позвал, а оно тут как тут. Оно чуткое и отзывчивое, а мы даже сказок про него не сложили...
Сказочники! Эхо перекликается с человеком — какие у вас возможности и перспективы! Эхо успокаивает и подбадривает, заманивает и ведет. Эхо даже юмором обладает! «Кто украл хомуты?» — «Ты!» — отвечает эхо.
Каждый твой поступок в лесу порождает отклик. И не один. Я знаю местечко, где эхо откликается десять раз! Ты только разик выстрелил из ружья — десять выстрелов разнесется по лесу. Ты дерево рубишь тайно — эхо на весь лес стучит по твоей совести. Ты птицу убил — и возмущенное эхо покатилось по лесу...
Мы у эха всегда на виду: потому-то оно на сову и похоже. Оно слышит все — вот почему оно похоже на ухо. Ты только задумал что-нибудь сотворить, а оно уже рот разинуло, чтобы на весь лес прокричать. В лесу так: как аукнется, так и откликнется...
А еще живут в лесу солнечные зайчики. Этих не слышно — зато видно. Им повезло больше, чем эху: про них сложены сказки, стихи и песни.
Подобно бабочкам, они появляются только в солнечный день. Тогда их видимо-невидимо!
Все их видели, все знают, даже на ладошке держали, а вот поймать и схватить не удалось никому.
Они очень разные, эти зайчики, но название у всех одно: солнечный зайчик. Никто толком не знает, что с ними делать и куда приспособить. Шерсти не настрижешь, шкурку не стянешь, на вертел не насадишь. Вот эта очевидная бесполезность и помогла им, наверное, уцелеть. Потому и натуралисты не изучают их и не пишут о них статьи. И вроде бы они никому не нужны. Скачут, светятся — и на здоровье, и пусть.
И солнечные зайчики весело скачут и светятся — на радость и на здоровье. И пусть...
Начиналась фантастика — мир и антимир... Нам, привыкшим верить своим глазам и ушам, невозможно это понять. Как могут существовать два разных мира в одно время и на одном месте? Как это они пересекаются и пронизывают друг друга?
А между тем мы сталкиваемся с этим на каждом шагу. Мир человеческий — и мир природы. Два эти мира накладываются и пересекаются постоянно, хотя мы часто об этом даже и не догадываемся. Зайдите в лес — десятки существ вокруг, мы их не видим. Не замечая, мы пересекаем границы их владений и участков, мы действуем одновременно с ними, не ощущая этого; мы вместе, мы среди них — и совершенно раздельно. Буря, ливень, метель, мороз, оттепель для нас совсем не то, что для них. Мы живем вместе, но ничего о их жизни не знаем. Да часто и не хотим знать...
Но я хотел знать.
Дом и лес. Мой мир и антимир зверей. Я непременно в него проникну. Я отправлюсь туда, где наши миры соприкасаются и пересекаются. Я проникну в лесной антимир — на зависть всем фантастам!


— Кто-то в лесу есть незнакомый! — говорил однажды старик охотник. — Идешь, бывало, ночью, собака вдруг залает на дерево, а на дереве-то никого!
Конечно же, кто-то есть, и этот кто-то хорошо прячется. А то откуда же вот это «вещественное доказательство» — желтые зернышки? Значит, не всех обитателей леса я еще знаю. Вдруг я первый увижу того, кого еще никто не видел. Увидеть невиданное существо — это ли не великое открытие для мальчишки. И началось оно с никчемного зернышка...
Все сладко во мне замирало: я — первооткрыватель! А почему бы и нет? Давно ли в пустыне Бетпак-Дала поймали неизвестного зверька селевинию? Поймали незнакомого никому тушканчика. Открыта новая чайка — реликтовая. Описан новый тюлень — антур.
Снова и снова перебирал я в памяти всех известных мне птиц и зверей леса, вспоминал их следы. Я надеялся и... боялся! Боялся, что вдруг однажды все объяснится просто и буднично. И станет ясно, что напрасно надеялся, что не было никакой загадки — а просто неразбериха одна и путаница. Что однажды «жилец-невидимка» скучающе выйдет из комнаты, зевая, возьмет у меня из рук свою «шапку» и равнодушно шагнет за дверь. И мне станет неловко: как мог я его, такого заметного, проглядеть?
Что, если желтые зернышки на комлях осин оставляет обыкновенная белка? Я знаю, что у нее зернышки черные и мельче этих желтых, но вдруг она съела что-нибудь необычное? Ведь только в сказках белки едят одни лишь желуди да орешки, в лесу они чего только не едят. Семена шишек, жуков, ягоды, птичьи яйца, птенцов. Даже грызут сброшенные лосями рога. Вот позубрит старый лосиный рог и оставит крупный желтый горошек. Лесные загадки не так просты, как «сорок одежек — и все без застежек». Хищная лиса вдруг клюкву жрет, а мирная белка птенцов ворует. А ты потом разбирайся и удивляйся...
Сомнения раздирали меня. Вот ищу, мучаюсь, продвигаясь к главной загадке, разгадываю попутно десятки второстепенных, а в конце всех концов окажется, что никакая это не тайна, что нет никакого в лесу осинового невидимки, — просто у белки или какой-нибудь водяной крысы живот расстроился.
Конечно, узнать, что от лосиного рога у белок расстраиваются животы и зернышки вместо черных становятся желтыми, — тоже разгадка, но разве можно ее сравнить с открытием никому неведомого зверька! Но если открою, если найду, то назову его «осиновый невидимка». Или еще как-нибудь красиво. Названия живых существ должны быть непременно красивыми. Эх, не умеют ученые давать красивые имена! Ну что это на самом деле: стервятник, длиннорыл, слепыш, могильник. Как только у них язык повернулся? Вот я бы назвал — так назвал! Мне бы только открыть, только бы встретить...
И встреча произошла. Утро, деревья стоят по пояс в тени, но на вершинах уже четко высвечен каждый лист. На березовый пень, закутанный в зеленый плюшевый мох, вспорхнула яркая мухоловка-пеструшка, всплеснула крылышками, обрадовавшись утру и тишине. Но тишину вдруг разрушил дятел: закричал настырно и громко.
Я выскочил из-под елки на яркий просвет: посредине поляны стояла высохшая осина. Дятел зашелся криком, орал непрерывно, как заведенный. Нос его и всклокоченная голова мелькали то с одной стороны осины, то с другой. И вдруг от сухого осинового ствола, чуть ниже кричащей дятловой головы, отвалился пластик коры. Пластик коры не упал вниз, как ему было положено, а, планируя наискось, перелетел просвет и скрылся за елкой. Тихий шорох коготков по коре, вроде кто-то выглянул из-за ствола на мгновение — даже вроде блеснул большой черный глаз — как Ягодина черники.
Дятел сразу умолк. Я забежал за елку — никого на стволе не было. Но глаз, я же видел глаз! И дятел не стал бы так истошно орать, если бы не заметил кого-то опасного для себя, если бы просто отвалился кусочек коры.
Может, это сычик пытался забраться к дятлу в дупло? Но у сычика глаз золотой. Да и не похоже на птицу. Но если не птица, то почему летел? Может, и впрямь отвалился пластик коры? Но и коры под елкой не оказалось...
Вдруг это он, мой осиновый невидимка?
Конечно, когда плохо знаешь лес, то всего от него можешь ждать. И не особенно удивишься, если встретишь что-нибудь незнакомое; на то он и темный лес! Вот еще одна особенность знаний: когда ничего не знаешь, то ничему и не удивляешься. Гнилушки светятся? А почему бы им и не светиться, стекляшки-то тоже блестят. Звезда упала? Ну и что? Падают же с неба дождик и град. Листья осенью пожелтели? Так листья осенью всегда желтеют. Так им положено. Весной зеленеют, осенью желтеют и опадают. Незнайка все принимает как должное. Не надоумит его ни архимедовская ванна, ни ньютоновское яблоко. И штаны, даже если они и в самом деле равны на все стороны, не натолкнут на пифагоровскую теорему. Удивляется только тот, кто уже что-то узнал. Узнал, сравнил и задумался. Такой уже удивится, если гром прогремит раньше всплеска молнии. Или в безветрие вдруг закачается дерево.
Без туч не бывает дождя, мать-и-мачеха всегда цветет раньше иван-чая, иволга всегда прилетает позже зяблика, ласточки не остаются на зиму. Нарушение такого порядка незнайку не удивит, но знающего парнишку повергнет в изумление. Чем больше мы знаем, тем чаще нам приходится изумляться. Чем больше изумляешься — тем удивительней и интересней становится жизнь. «Я знаю только то, что ничего не знаю». Так мог сказать только очень много знающий человек. Незнайка никогда так не скажет: ведь он не знает, что ничего не знает. Ему кажется, что он знает все.
Я уже кое-что знал. И мне уже было чему удивляться. Еще бы: по моим расчетам, в лесу не было такого зверька, который мог бы оставить желтые зернышки. Но зернышки были, значит, должен был быть и зверек. Теперь я твердо знал, что кого-то еще в лесу не знаю...
А это уже полдела. Не знаешь — узнай. Ищи и найдешь.
Есть правило: трудно увидеть в первый раз. Идешь по грибы, и глаз долго без толку скользит по опавшим листьям, клочьям мха, веткам, сучкам, шишкам. И вдруг — гриб! Вот же он — на самом виду! А рядом еще два. И ты уже поражен, что не видел их раньше, ведь они так и бросаются в глаза. Это значит: глаз твой настроился на грибы и теперь просто их будет искать.
Вдруг и с невидимкой все так же просто — и надо только настроить глаз? Но на кого? Гриб я себе представляю, а как выглядит невидимка?
Потом, когда я его найду, наверное, он окажется не таким уж редким и невидимым. Но сейчас?
Я читал, как один фотограф, бродя по горам, увидел на дереве странный замысловатый сучок. Он навел на него аппарат и, когда уже нажимал на спуск, вдруг заметил, что сучок... ожил! Сучок превратился в большую сердитую ящерицу, да такую страшную, что фотограф пустился бежать... Когда он проявил дома пленку, то понял, что нечаянно заснял не известное никому животное. Об этой ящерице ни слова не было ни в одной книге по зоологии. Но зато сколько легенд ходило о ней среди горцев Альп! Горцы называли эту легендарную ящерицу татцевурм. Татцевурм был похож на сосиску длиной в полметра. Большая голова с выпуклыми глазами, короткие лапки, при встрече сердито шипит.
Ученые, правда, так никогда и не встретили татцевурма. Скорее всего его никогда и не было, и фотограф что-то напутал, но в одном я ни мгновения не сомневаюсь: сучок может «ожить»!
Однажды я снимал ветку березы — и на ней тоже оказался «живой сучок» — гусеница пяденицы. Обитатели леса умеют прятаться, надевая — как в сказке! — шапки-невидимки. Снял узоры еловой коры, а потом на снимке разглядел... двух затаившихся ночных бабочек! Снимал затаившегося в камешках зуйчонка, а на снимке их оказалось два. Да что там гусеницы и бабочки — много позже, в Африке, я походя щелкнул из машины пейзаж, а потом — через год — разглядел в нем... слона! Слона не приметил...
В лесу совсем не удивительно не увидеть кого-то, скорей удивительно, что увидел.
Что делать и где искать? Кажется, я все уже перепробовал. Вслушивался в лесные голоса, всматривался в лесные тени. Стучал по дуплистым сушинам, переворачивал трухлявые коряги. Про одни дупла я мог бы рассказывать без конца.
Каждое лесное дупло — загадка. В каждом дупле кто-то жил или кто-то живет. Раздолье следопыту! По перышкам, по шерстинкам, по косточкам, по царапинам на коре разгадывает он дупляных жителей.
Бывают дупла-ночлежки: в них ночуют белки, синицы, дятлы. Бывают дупла-кладовые. Белка спрячет орехи, сойка сунет желудь или рябину. Куница-разбойница положит про запас недоеденную ножку рябчика. Или сыч-воробей заморозит на зиму, как в холодильнике, мышей и птичек.
Есть дупла — дома отдыха. Всю зиму спят-отдыхают в них летучие мыши, повиснув вниз головой. Спят лесные или садовые сони.
Встречаются дупла одноэтажные и многоэтажные. В первом этаже дерева синица живет, на втором — горихвостка, на третьем — дятел. Бывают многослойные дупла. Жил в дупле дятел, дятла сменила синица, синицу — горихвостка, горихвостку — летучая мышь. В несколько слоев накопилась подстилка; подстилка как список жильцов.
И бывают дупла-могилы. Вытащишь дупляную труху, а в ней птичьи или зверьковые косточки, шерсть или перья. Кто-то ослаб от ран, от голода, холода или просто время пришло; забился в дупло и кончил в нем свою жизнь.
Сколько дупел — столько загадок. И неизвестно, какое тебе попадется дупло. Может, такое, какое никому еще в жизни не попадалось...
А незнакомые лесные шорохи и голоса! Сколько дней и ночей провел я в лесу — зимой и летом, весной и осенью! — с настороженным, как у зайца, ухом. Сколько звуков и голосов я разгадал и сколько еще не разгадал!
Помню одну весну. Лесное болото, сумерки.
Лес растворился в сумраке и поплыл. Исчез и цвет: все стало серым и тусклым. Кусты и деревья сгустками тьмы шевелились в вязкой тягучей мути. Съеживались, то вдруг растягивались, возникали и исчезали. Вечер сменяла ночь.
Пора густых сумерек и теней, пора ночных лесных происшествий.
Кончились задумчивые вечерние песни; отсвистели на еловых маковках певчие дрозды, глазастенькие зарянки давно рассыпали по сучкам звонкие стеклышки песен.
Стою по колено в болотной жиже. Спиной привалился к елке; она чуть шевелится, дышит... Глаза закрыл, они сейчас ни к чему, сейчас нужны только уши.
Загугукал ночной сыч. Самого не видно. Перелетает в темноте с дерева на дерево сычиный крик: «У-гу-гу-гу!» Я поворачиваю за летающим сычом ухо. Вот рядом совсем загугукал: разглядел, наверное, меня желтыми глазищами и удивился.
Долго куковала в темноте ночная кукушка; далекое эхо за болотом ей отвечало.
Люблю слушать ночь. Тишина, а все что-нибудь да услышишь. Мышь пошуршит в сухих листьях. Утиные крылья просвистят в вышине. Суматошно вдруг закричат журавли на далеком болоте, словно их кто напугал. Солидно, не торопясь пролетит вальдшнеп: хорр, хорр — басом, цвирк-цвирк — тоненьким голоском.
Даже в самую глухую полночь, когда живых голосов не слышно, лес не безмолвствует. То завозится ветер в вершине. То скрипнет дерево. Стукаясь о сучки, упадет шишка. Хоть тысячу раз слушай ночь — каждый раз будет по-новому. Как не бывает двух одинаковых дней, так и ночь на ночь не похожа.
Но есть в каждой ночи пора, когда наступает полная тишина. Перед ней снова зашевелятся и поплывут в вязкой мгле сгустки тьмы: на смену ночи близится темнозорь. Лес словно вздохнет: тихий ветерок пролетит над вершинами и каждому дереву что-то шепнет на ухо. И будь на деревьях листья, они ответили бы ветру по-своему; осины бы торопливо залопотали, березы бы ласково прошелестели. Но в лесу апрель — и деревья голые. Одни ели да сосны прошипят ветру в ответ, и поплывет над лесом тягучий гул хвойных вершин, как отзвук далеких колоколов.
И вот в этот миг, когда лес еще по-настоящему не проснулся, вдруг наступает время полной ночной тишины.
В такой тишине я услыхал то, что никогда еще в жизни не слышал: песенку крыльев! Схлынул предутренний шорох вершин, и в застойной млеющей тишине послышался странный звук, словно кто-то губами себе подыгрывал, отбивая плясовой такт: «Бррын-бррын-бррын, бррын, бррынн! Бррын-бррын, бррын, бррын, бррын!»
Раз подыгрывал, — значит, кто-то под этот такт и плясал?
Темень и тишина. Впереди совсем еще темное моховое болото, позади черный еловый остров. Я стою на его обочине, и странные звуки приближаются. Ближе, ближе, вот слышны над головой, вот удаляются, дальше, дальше. А погодя возникают снова, снова приближаются и снова проносятся мимо. Кто-то летает вокруг елового острова, отбивая в тишине такт упругими крылышками. Четкий ритм, плясовой такт; не просто бьет крыльями на лету, а поет ими! Поет на мотив: «Так-так, так, так, так! Так-так, так, так, так!».
Птичка маленькая, да крыльями и большой птице громко не спеть. Вот и выбрал певец для странных песен своих время, когда в лесу все молчит. Все проснулись, но голоса еще не подали: прислушиваются и молчат. Только в это короткое время смены ночи и утра и можно услышать такую тихую песенку. А запоют дрозды и заглушат все звонкими свистами. Кто-то маленький, безголосый, кто умеет петь только крылышками, выбрал это время ночной тишины и торопится заявить о себе. И отведено ему природой для этого каких-нибудь полчаса!
Кто он? Кому предназначена его скромная песня?
Много весенних ночей провел я в лесу, но больше ни разу такой песни не слышал. И в книгах о ней ничего не нашел. Загадка так и осталась загадкой — крошечной волнующей тайной.
Но я все надеюсь: вдруг снова услышу? И на черные еловые острова на глухих моховых болотах смотрю теперь совсем по-особому: там живет тот, кто умеет петь крыльями... В короткие мгновения предрассветной тишины он торопливо носится вокруг черного острова и отбивает крыльями такт: «Так-так, так, так, так!» И кто-то, конечно, внимает его странной песне. Но кто?


* * *

Да, я искал, вслушивался, всматривался, но невидимка так и остался невидимкой. Но ведь есть он, раз оставил следы! И надо снова искать...
В тот раз, когда дятел захлебывался от крика, надо было мне не просто осмотреть дерево, где мелькнул глаз, похожий на черничную ягоду, а ощупать кору руками. Невидимка мог зажмурить глаза и слиться с корой, как это ловко проделывает козодой. Может, невидимка у меня под рукой был, а я его упустил!
Я люблю трогать деревья. У каждого дерева особая кора, и деревья можно опознать на ощупь даже в полной темноте. Гладкое, скользкое — береза; корявое, шиповатое — осина. Шершавая с капельками липкой смолы — кора ели. В шелушках и скользких чешуйках — кора сосны.
Не доверяя больше глазам, я стал ощупывать ладонью все выступы и наплывы на древесных стволах. Трогал трутовики, не похожие на привычное лошадиное копыто, корявые выросты бурой чаги, вздутия и наплывы, густые пучки мхов и лишайников. Иногда я натыкался на больших ночных бабочек; тоже настоящие невидимки! Одна забилась под ладонью как птица. Проскользнула меж пальцев, оставив на них густую пыльцу, мышью шмыгнула по коре и вдруг закружила в вальсе, раздвинув пухлую серую пелеринку и выставив напоказ голубую шелковую кофточку. Ночная нарядная бабочка — голубая орденская лента. А со стороны казалась невзрачным пучочком лишайника.
В другой раз на коре в прядках мха увидел блестящую шелковистую шерстку. Медленно я приблизил ладонь. Волосатое тельце быстро-быстро дышало; размеры его скрывали космы мха. Неужели, наконец, он, невидимка? И что делать: смотреть или поймать?
Или взять и ударить, ведь неизвестный зверек и мертвый драгоценен натуралисту.
Но тогда я не увижу, какой он живой. Как он смотрит, как движется, подает ли он голос? А придется ли встретить еще?
Все напрасно: на коре спала обыкновенная летучая мышь! Если, конечно, можно назвать летучую мышь обыкновенной. Как быстро мы привыкаем к чуду! Только вдумайтесь: летающая... мышь!
Но сейчас, когда я надеялся на совсем диковинного невидимку, летучая мышь и в самом деле показалась обыкновенной: все оценивается в сравнении.
Прошел еще год. Время от времени я находил на комлях осин и елей знакомые уже желтые крупинки. Но чьи они, я так и не узнал. В прошедшую зиму я внимательно приглядывался к следам на снегу, но все следы были давно мне знакомы, у каждого был свой, известный мне хозяин. Пусть невидимка, но след-то и невидимка должен оставить. Птицы и те спускаются на землю. Не в облаках же он всю жизнь витает.
Крупинки у деревьев и зимой встречались. Других следов не было...
Может, он на зиму впадает в спячку, как барсук или еж? Или, как птицы и летучие мыши, улетает на юг? Нет, не впадает и не улетает: вот же его крупинки...
Загадки, загадки, загадки!
Я уже было совсем разуверился в невидимке, как он снова себя показал. Чуть-чуть, один только хвостик...
Но и это уже не мало; до этого ведь ничего почти не было! Специалисты по одному зубу восстанавливают облик давно вымершего зверя. А тут целый хвост!
Хвост я нашел на упавшей сосне. Хвост как хвост: серый, пушистый, похожий на беличий. Но не беличий — и в этом все дело! Не беличий и ничей другой, кого я знаю в этом лесу.
Зверька, похоже, скогтил ястреб или сова. И остался от него один хвостик. Он меньше беличьего, светло-серый и не такой плоский, как бывает у белок. Хвост... невидимки!
Хвост — это почти разгадка. Я сохраню его, покажу знатокам, те посмотрят, повертят хвост в пальцах и будничным голосом назовут невидимкино имя. И все кончится: тайну разрушит слово. И останутся у меня от тайны только хвост да желтые зернышки. Так прекрасная бабочка превращается в противного усатого червяка, если ей оборвать крылья...
И незачем станет ходить в лес: нечаянная встреча больше не ждет тебя. Великая книга знаний заполнена, пронумерована, прошнурована и скреплена печатью. В ней есть все, все определено и названо, все разгадано. Остается глотать пресную кашу готовых разгадок. Вот так всегда: загадка влечет и волнует. Ура, ура — разгадал! А дальше? А дальше хоть кричи караул...
Нет, никому не покажу я этот загадочный хвост! Ну и пусть, что этого зверя знают другие, — я-то его не знаю! Не знаю и, значит, должен узнать. И сам!
Знатокам я мог ведь и зернышки показать; они и по ним разгадали бы зверя. И не надо было бы ломать голову самому. И ходить в лес. Только лучше от этого бы не стало. Легко бы узнал невидимку, но никогда не узнал бы я леса так, как знаю его теперь. И не пережил бы тех радостей и огорчений, что меня с ним сроднили. А я их пережил, я знаю, что это такое — лесные радости и огорчения. И узнаю еще!
Я бережно спрятал хвост и решил искать сам. Теперь мне было куда проще: в загадочном облике невидимки появилась четкая черточка — хвост. Осталось добавить к хвосту тело, ноги и голову. Только-то и всего...


РАССУЖДЕНИЯ О ХВОСТАХ

Медвежий хвост не похож на кошачий, как и медведь не похож на кошку. Но кошачий хвост похож на хвосты тигра, леопарда и барса. И хозяева этих хвостов тоже похожи на кошку. Так, так...
Хвост собаки похож на хвост волка, шакала, песца. И они друг на друга похожи: одна собачья порода. Выходит, покажи мне свой хвост — и я скажу, кто твои родственники.
Хвост моего невидимки похож на хвост сони, белки, бурундука. Что же общего у сони, белки и бурундука? По деревьям лазают — раз. Прячутся в дуплах или свитых из прутиков гнездах — два. Значит, и невидимка мой лазает по деревьям и прячется в дуплах? Теперь понятно, почему я не увидел его следов на снегу. Но непонятно, почему я его и в дупле не нашел...
Я как бы схватил невидимку за хвост; погодя и до головы доберусь. Теперь это уже не бестелесное привидение: теперь я знаю, кого мне искать и где высматривать...
И я высмотрел и нашел!
Майским днем я шагал по лесу. Лес и весна; я ждал их всю долгую зиму. Минул год, и снова вокруг знакомые голоса звучат в тех же привычных местах. Над мочажиной жужжит бекас, как муха, прилипшая к паутине. На ветле у забора высвистывает овсянка. Взвизгивают и подхихикивают дрозды в ельнике, словно их там щекочут.
У знакомого дуплышка, как и в прошлый год, мухолов-пеструх всплескивает пестрыми крылышками. Снова все по своим местам, словно никуда и не улетали. И радостно после долгой разлуки встречать старых знакомых; порасспросить бы: где были, что видели? Радостно шагать по весеннему лесу — смотреть, слушать, думать. Все радует глаз и ухо, все будоражит мысль. Дебри пропитаны тайной и новостями, земля устлана секретами и загадками; они похрустывают под ногой...
А как не хотелось холодным утром вылезать из теплой палатки! Но вылез, одолел лень и рад теперь. Плыл настоянный на солнце туман и бормотали далекие косачи. Посидел у костра из «лосиных» дров. Знаете, что такое «лосиные» дрова? Лоси зимой оскабливают стволики осинок, рябин, сосенок. Деревца без коры засыхают, их я и кладу в костер. Синий дымок от «лосиных» дров тянется в тенистую прохладу высоченной ели. Синие лучики солнца пронизали темное хвойное царство: светятся янтарные натеки смолы, сияют блескучие паутинки, козлиные бороды лишайников, малахитовые колючие лапки на золотых солнечных пятнах. Хвойный мир...
Сколько раз я все это уже видел, но каждый раз смотрю словно заново и заново ожидаю неожиданного.
Темнеет у ствола чей-то дом из прутиков. К нему можно подняться по еловым сучкам, как по винтовой лестнице.
С жадным любопытством и изумлением тогда я разглядывал лесные домишки, постройки зверьков и птиц. Вот место, почему-то облюбованное диким глазом, вот прутья и мох, собранные и уложенные лапами или клювами. И во всем свой расчет и свои соображения. Забота о себе и о своих детях. Их лесные дома — как и наше жилье — многое могут рассказать о своих хозяевах.
Поднимаюсь к дикому дому по еловой лестнице. Лесной мусор — хвоинки, соринки, коринки — сыплется на плечи, на голову и за шиворот. Колючие и упругие сухие сучки упираются и не пускают.
И в этот миг что-то серое и пушистое выскользнуло из беличьего гайна и прилепилось к стволу. В упор на меня уставились два черных глаза — две крупных Ягодины черники. Те самые!
Круглая мордочка, выпуклый лобик, маленький курносый нос. Носик шмыгает и принюхивается.
Серый пушистый шарик, накрытый пушистым хвостом. Точно таким, какой я нашел на поваленной сосне! Вот он — осиновый невидимка! Увиденный невидимка, разгаданный невидимка!
Зверек совсем не пуглив, сидит близко, я могу до него дотянуться рукой. Я чуть приблизился, и зверек ровно настолько отодвинулся от меня. Он полз по стволу, как это делает поползень. И, как поползень, мог прицепиться вниз головой. Лепясь по стволу, он вползал вверх и сейчас же поворачивался ко мне мордочкой, словно не до конца еще меня разглядел. И снова я видел его черные выпуклые глаза, в которых, как в линзах, отражалась путаница ветвей. Нервно дрожал маленький носик. И блестели у губ растопыренные усы.
Мы жадно разглядывали друг друга. Ему надо было узнать, враг я или нет. А мне надо было его поскорей разглядеть: ведь я вижу его первый раз!
Уф! Ну вот и все. Вот и приставил к хвостику недостающие ноги, голову и пушистое тельце...
Вершина елки: ни мне, ни зверьку дальше пути нет. Дальше путь только для птицы. Я не верю своей удаче: встретить и сразу поймать! Ну куда ему деться: сверху небо, снизу — я.
Рука моя уже рядом с пушистым тельцем; но как мне схватить этакий одуванчик? Прижму-ка я лучше пальцами лапку к сучку.
Разжимаю пальцы еле-еле: дикие больше всего боятся резких движений. Шелковистые волоски уже щекочут кожу. Теперь быстро пальцы сомкнуть — и зверек мой. Считаю про себя: раз, два, три! Стискиваю пальцы, словно капкан: зверька нет... Не раздумывая, он прыгнул с еловой верхотуры. Я ловлю его глазами и не узнаю: зверек совершенно преобразился! Растопырил лапки, распластался, стал странно широким и плоским, словно кленовый лист. И как кленовый лист плыл по воздуху. Летающий зверь, ковер-самолет!
Медленно, как во сне, проплыл он между веток и хвойных лап и мягко пришлепнулся к стволу соседней осины. И сразу исчез.
Так невидимка раскрыл свое имя. Полетуха, летучая белка, летяга. Я слышал о ней, но даже представить не мог, что этакая диковина обитает в наших лесах. Сказочный ковер-самолет!
Раскрыта тайна. Названо имя. Нет больше таинственного невидимки: непонятные желтые крупинки и загадочный хвост обрели хозяина. Скрытое стало явным. Неведомое обернулось вполне реальным зверьком. Хоть и приятно, но очень уж буднично: разгаданная загадка... Конец.
Знать бы мне в ту минуту, что встреча моя с летягой была не концом, а только началом. И самое интересное и загадочное было еще впереди.
Летяга и в самом деле оказалась зверьком таинственным и неведомым. Поистине сказочным ковром-самолетом. Что из того, что мы давно видим звезды: много ли мы еще о них знаем? Летяга давно открыта и названа, давно внесена в списки обитателей леса, описана, взвешена и измерена. Но о скрытой ее лесной жизни еще очень мало известно. Даже многие старые охотники никогда ее не встречали. А дотошные натуралисты, которые, кажется, все о всех знают, только руками разводят. «Несмотря на широкий ареал летяги, биология этой удивительной планирующей белки изучена пока еще плохо. Сведения о ней в специальной литературе довольно противоречивы».
В толстых солидных книгах, в научных журналах то и дело попадаются фразы: «Ввиду почти полной неизученности биологии», «Летяга до сих пор остается одним из наименее изученных грызунов нашей фауны», «В зоологической литературе о летяге имеются очень общие и скупые сведения», «Сведения по биологии зверька крайне скудны, отрывочны и нередко даже противоречивы», «Биология этого грызуна изучена очень плохо», «О распространении и образе жизни этого зверька известно так мало, что необходимо использовать всякую возможность для его изучения»!
И это слова не натуралистов-любителей, а профессионалов-ученых! О вымерших мамонтах и саблезубых тиграх я нашел в научных книгах куда больше сообщений, чем о летяге.
Представьте мои чувства: я, тогда еще мальчишка, нашел зверя, о котором почти ничего не известно! Он живет рядом с нами, а мы ничего о нем не знаем. И это в наше время, когда, кажется, все досконально изучено — от комара до слона! «Образ жизни неизвестен». Это ли не толчок для мальчишки-натуралиста! Нет, я ни мгновения не жалею, что когда-то с интересом склонился над горсткой желтых зернышек. Я рад, что нашел невидимку. Все, что я теперь узнаю об этом зверьке, будет открытием, будет впервые. Разгадка породила много новых загадок. И они снова повели меня в лес. Все начиналось снова!
Снова листаю книги, и шорох страниц звучит для меня, как лесные шорохи листьев. Какой великий смысл в понятии «интересно». Интересно — и ты, не считаясь с трудами, временем, выгодой готов мчаться на край света, опуститься на дно океана и подняться за облака, проникнуть в пещеру или зарыться в курганы книг. Интересно — и вот я выискиваю все, что сказано о летяге. «Говорят, что на Лене водятся летяги совершенно белые». «Говорят», «ходят слухи», «предполагают» — какие завлекательные слова!
«Я уже безошибочно определил, что загадочный зверек был летягой, которая, как я думал, соблазнилась крупными бабочками, летающими у костра, и начала охотиться за ними». Смотрите-ка, она еще и хищница!
«Здешние люди убеждены, что будто бы летяги несут яйца и выпаривают из них детей, как птицы. Они основываются на том, что летяги живут парочками, как птицы летают с дерева на дерево, не ходят по земле, а главное, что весной самки-летяги видно не бывает, тогда как в другое время года видны оба».
Ну, это-то, наверное, выдумка! Впрочем, и про утконоса долго не верили, что он яйца несет. Вот было бы чудо!
Ого, да моих невидимок кое-где даже принимают за ведьм! «Во время полнолуния, наступающего после осеннего равноденствия, мы можем увидеть, как ведьмы летают на помеле. Они видны на фоне луны, размеры которой куда больше, чем перед осенним равноденствием, и которая похожа на тыкву, посеребренную октябрьским заморозком. Попробуйте сосчитать этих ведьм, возникающих и исчезающих в лунном свете. Вот они возвращаются и заполняют все небо! Кто же эти ведьмы? Посмотрите внимательнее на ту, что вырисовывается в потоке света. Ведь это белка-летяга!» «Длинная ось ее туловища от остроконечного носа до самого кончика хвоста напоминает помело, а когда белка делает вираж, то поднятая вверх передняя лапка — это голова ведьмы, а ее шерсть — развевающаяся одежда. Любой человек, наблюдающий полеты летяг в потоке лунного света, начинает понимать, почему возник миф о ведьмах».
Это не о наших летягах, это об американских. А вдруг и наши собираются осенью стаями и устраивают ведьмин шабаш? Вот бы увидеть прыжки и полеты сразу сотни зверьков!
«К счастью, белки летают только по ночам, и, следовательно, они неуязвимы для охотников (может быть, поэтому белки еще и сохранились)». И, добавлю я, может, поэтому никто у нас и не видел беличьих воздушных танцев...
«Вчера на глазах у молодой летяги произошло нечто совершенно непонятное: все листья деревьев облетели. Обнажились стволы, и все деревья хорошо просматривались снизу вверх до самых вершин. Как велик соблазн для юной белки, как ей хочется летать между обнажившимися ветвями деревьев! Луна светит вовсю, и соседние белки, словно заранее сговорившись, собираются вместе и начинают летать взад и вперед. Они садятся на голые сучки и слетают с них, словно осенние листья. Вот тогда-то и начинается настоящий воздушный карнавал!»
Вот какой это лесной народец — устраивает осенний бал-карнавал. Прятки, пятнашки, полеты и танцы. Может, они еще и песни поют?
Не удивительно слышать пение птиц, пение же зверьков всегда изумляет. Лишь дважды в жизни мне удалось слышать поющих зверьков, и я это надолго запомнил.
Стоял я на тяге; солнце уж утонуло в лесу, а вальдшнеп все медлил. И такая была прозрачная тишина, что упадет хвоинка — и слышно, капля сока с березы капнет — слышно! Слышно даже, как муравьи по сухим листьям бегут, так и топочут. А в луже словно лопались пузыри, таинственно и тихо: «Ууук! Ууук!» Это запевала вечерняя жаба.
И вдруг шумная возня, шорох листьев и писк. Я насторожился и услыхал странную песню. Казалось, птичка пела в кустах, тихонечко стрекотала и щебетала. Повторяла свое «ци-ци-ци» на разные лады и манеры.
Я слушал и вспоминал. Зарянки не так поют, синицы не так свистят. Знаю все птичьи песни, а такой никогда не слыхал. Нагнулся, чтоб разглядеть, но под ольхами уже загустела тьма, даже видно стало свечение гнилушек. Тогда я включил фонарь. Гнилушки потухли, а там, где они только что голубели, выдвинулся пенек. И на пеньке сидела лесная мышь, усы и глаза блестели. Погасил фонарь — засветились гнилушки, послышалась песня!
Поющая мышь — дело неслыханное. Что ж, буду знать. И если кто спросит, скажу: «Слышишь? Это поет мышь...»
Вторую песню я тоже услышал ночью. В этот раз незнакомый звук слышался с вырубки: резкая трелька из двух букв — «з» и «р»: «Зррррр! Зррррр!»
Иду осторожно, отводя от лица колючие ветки. На вырубке светло от луны. И стоит посредине сухое дерево, а в нем темнеет дупло. Незнакомая песенка-трель льется из дупла, как ручеек.
Снова вспоминаю всех знакомых ночных певцов: козодой, сверчок, кузнечик. Нет, не они. Подхожу к дереву и скребу его пальцами: для жителей дупел тихое царапанье страшнее громких ударов. Они-то знают, что настоящий враг с барабанным боем по лесу не ходит.
Стрекотание смолкло — и из дупла выпорхнула... летучая мышь!
Потом я ушел от дупла — и трели послышались снова. Долго пела летучая мышь, а я слушал и слушал. Хороша песня в безмолвии ночи, хоть и вся-то она из двух букв.
Слышал я еще, что будто бы по ночам и ежи поют. Не очень-то этому верится; но все же, а вдруг?!
«Песни распевает удивительно большое число млекопитающих, например, бурундуки, белки, включая и белок-летяг, которые поют целой компанией». Значит, и летяги поют! Поют и танцуют! За что только североамериканские индейцы так недолюбливают летяг? А вот за что. Они будто бы «бросаются человеку в лицо и впиваются зубами в нос»! Ну и что, подумаешь, страсти! Не суй нос в чужие дела...
Но сам я свой нос уже сунул в летяжьи дела. Не знаю, вцепятся они мне в него или нет, не знаю даже, танцуют ли и поют наши русские летяги, но я не отступлюсь от них, пока не узнаю. Неужели я когда-то смогу сказать: «Слышите? Это поют летяги...»
Но если даже никогда не услышу и никогда не скажу, ни на секунду не пожалею, что сунул нос в их скрытую жизнь. Пусть даже они за это в него вцепятся...
Почему так волнуют встречи с диким животным? Никто не пройдет равнодушно мимо лисы, зайца, лося. Одни будут долго стоять и молча смотреть. Другие начнут кричать и свистеть, махать руками. Встреча волнует всех — почему? Почему мы печально провожаем осенние косяки птиц и радостно встречаем их весной? Почему песни какой-то там синицы или овсянки могут превратить для нас серый день в ясный?
Нас поражает самостоятельность и независимость диких, с тайной завистью и восхищением мы смотрим на них. Нам представляется, что им доступен главный смысл жизни. Они никогда не лгут: ни видом, ни делом. Они никогда не скрывают чувств. Они поют от радости и кричат от возмущения. Они всегда могут быть самими собой.
Лесная свобода! Попробуй в городе пойти как тебе вздумается, лечь или сесть где попало, жевать на ходу или напялить лопух на голову.
Нас поражает красота диких; нет животных некрасивых в родной им среде. Дикая красота — особая красота. Увидеть ее можно только на воле. В клетке она исчезает бесследно.
Главное богатство природы — ее красота — доступна всем. Бери, пользуйся, обогащайся — хватит на всех и на все времена. Обычно в защиту природы, животного мира мы приводим такие доводы: богатство — мясо, пух и перо, экологические цепочки, которые нельзя разрывать, генетический фонд, который необходимо сохранить. Все это так. Но есть у природы еще богатство — ее тайны и красота. Нет, не пух и перо увлекают миллионы людей в леса, не за генетическим фондом и не ради экологических цепочек отправляются они в дальние и нелегкие странствия — их влечет встреча с прекрасными, удивительными, таинственными дикими существами. И каждое новое поколение будет заново удивляться, поражаться и радоваться и встрече с золотоволосым корольком, с пестрым дятлом в красных плавках, с бородатым нахмуренным глухарем, с малахитовой ящерицей и рыжей лисой. И преступно лишать их этого удивления.
И уж конечно, всех и всегда будет поражать полетуха — летающая белка.
Где скрывается сказочное королевство этих живых ковров-самолетов? Где они собираются на свои ночные карнавалы? Где поют и танцуют?


ЛЕСНЫЕ  НОЧИ

Заманили меня полетухи в ночной лес, в свое темное лесное царство. Словно хмурая ночная птица, я ждал с нетерпением сумерек, чтобы, рассовав по карманам спички, фонарь, компас и сухари, поскорее уйти в темноту.
Темнота влечет и пугает нас с детства. Совсем еще маленькими мы уже догадываемся, что живем в двух мирах — в мире света и тьмы. Видимый и слышимый белый день и затаенная непроглядная ночь. Придет время — и нам страстно захочется узнать, что скрывается в темноте. Мы даем себе зарок не спать и посреди ночи опасливо выглядываем из-под одеяла. Все то и не то, все так и не так! Тишина, вещи перешептываются и переглядываются между собой. Ах, как страшно и... интересно. Первая в жизни тайна...
Две земли: земля дневная и земля ночная. И можно по ним путешествовать, как по разным материкам. На ночном материке совсем другие обитатели, другие события, другие там раскрываются цветы и иные порхают бабочки. Слышатся незнакомые ночные голоса, плывут незнакомые запахи. Все другое: небо не голубое, облака не белые, трава и листья не зеленые. И даже прозрачная вода родной речушки становится вдруг черной и таинственной. И отражается в ней не солнце, а луна. Два мира: солнечный мир и мир лунный. Мир шума и мир тишины.
Я открывал для себя ночь, как страну, по которой не ступала моя нога. Вот куда завели летяги!
Мир тишины...
Обманчива тишина ночи. Не безмолвен ночной лес. И если даже кажется, что вокруг космическая тишина, то это ведь только для твоего слабого человеческого уха. Взгляни на собаку: то и дело поворачивает она голову и шевелит ушами. А есть уши еще чувствительней! Для тех, кто слышит звуки с частотой колебаний более 15 000 в секунду, — для того вообще не бывает ночной тишины: для него ночь, может быть, кричит, вопит и орет! Ночь ворчит, рычит и ревет. А мы, тугие на ухо, как глухие тетери среди всех этих воплей и рева. Мы словно уши заткнули, мы блаженно улыбаемся: какая вокруг тишина...
Так же равнодушно проходим мы мимо слабых запахов, от которых у собаки в носу свербит! Для нас все это «избыточная информация», она бы только отвлекала нас от насущных дел. Раньше она была нам жизненно не нужна, и чувства наши не научились ее улавливать. Но мы давно уже не дикари, и теперь нет для нас избыточной информации: нам все нужно, нам все подавай. Разве не интересно услышать ночь ухом собаки, увидеть ее глазом совы или учуять носом лисицы?
«Совы и белки-летяги не видят красного цвета. При освещении их темно-красной лампой они ведут себя так же, как в полной темноте». Вроде фотографической пластинки: при красном свете не засвечиваются! А мы «засвечиваемся», мы видим! Незримые, но ощутимые перегородки расставлены природой между живыми существами, у каждого из них свои возможности, свой мир, так же не похожий на мир соседа, как и сами они не похожи друг на друга. Но как заманчиво проникнуть в этот неведомый, не похожий на твой мир!
Мир темноты...
Так ли уж непроглядна ночь? Даже для наших слабых глаз в лесу при луне неплохо видно. А белая ночь!
Пришел июнь и оставил от ночи один темный час. Вот она, пора белых ночей! Птичка-зарянка поет на еловой пике: одним глазком провожает зарю вечернюю, другим встречает зарю утреннюю. Все тайное стало явным, невидимое — видимым. Видно, как спят, смежив лепестки, цветы дневные. Как просыпаются в темной чаще ночные цветы, как испуганно приоткрывают они лепестки-ресницы и зачарованно поворачивают головки за плывущей луной.
Видно, как слетаются ночные бабочки-бражники к ночной красавице любке: только ночью открываются ее цветы и пахнут только ночью.
Ночной ежик семенит по тропинке. Ночная летучая мышь вихляет над головой. Ночная кукушка годы считает. Козодой, расширив сумеречные глаза, урчит заунывно и долго.
Туман повис над рекой; сонно чмокают в воде мокрыми губами ленивые рыбы. Тростники вглядываются в воду, но не дрогнет даже их отражение.
Все призрачно и невесомо: видно и не видно, слышно и не слышно. Деревья стоят по пояс в тумане, затая дыхание. И даже падающая хвоинка нарушает эту чуткую тишину.
Звезды тускнеют, не успев разгореться. А заря разгорается, не успев потускнеть. И снова зарянки славят зарю.
Ночь не глуха и не черна. Ночь, как и день, полна жизни, полна событий.
...В ночное окно постучали. Я поднял глаза: на черном стекле, с той стороны, билась большая ночная бабочка. Она прилетела из ночного леса на огонек и билась в стекло так отчаянно, словно за ней гнались. Я хотел открыть окно и впустить бабочку, но вспомнил про комаров и передумал.
Только взялся за дело — по стеклу опять зацарапали. Кот! Глазищи дикие, усы торчком — бабочку лапой ловит. Прижал пятерней, нос под лапу подсунул, усами зашевелил — съел.
— Брысь! — крикнул я. Кот не ушел. Он знал, что на свет прилетят еще бабочки. Я вышел на крыльцо. Свет из моего окна похож на луч прожектора. И в этом луче, как пылинки на солнце, толкутся ночные насекомые: жуки, бабочки, комары. Там, где свет из окна совсем слабый, мелькают быстрые тени. Слышится хруст, и падают сверху, сверкая, бабочкины крылья. Или сыплются, как шелуха подсолнухов, надкрылья жуков. Летучие мыши разбойничают!
Долго я следил за ночной охотой. Метнулся кто-то и на летучую мышь. Сцапал и крикнул: «Ку-вит, ку-вит!»
Ну и дела: коты на бабочек охотятся, сычи на летучих мышей!
А из черного ночного леса еще слышны незнакомые голоса — и там есть охотники. Да, может, такие, что... лучше уйти.
И я ушел, но не домой, а в лес!
Постепенно ночь становилась для меня такой же привычной, как и белый день. И многих ночных обитателей я встречал уже, как добрых и старых знакомых. Но тех, ради которых я все это затеял — летяг, я так и не встретил! Ни разу не пролетел над головой ни ковер-самолет, ни хотя бы ведьма на помеле. Ни разу не блеснули в свете моего фонаря глаза, похожие на черничные ягоды. Летяги снова стали невидимками...
Теперь-то я знаю, почему летяг так редко встречают в лесу. Ничто тебе не помогает ее увидеть. Крикливых птиц мы находим по голосам: журавлей, косачей за два километра слыхать. Другие птицы сами на глаза лезут, садятся на выступающие вершины деревьев или в небе парят. Летяга на глаза лезть не любит и голос не подает. И неприметливая окраска скрывает ее — не то, что ярких птиц — сорок или снегирей.
О жизни многих зверьков мы узнаем по следам. Можно никогда не встречать в лесу лисиц, зайцев, волков и все равно твердо знать, что они живут в лесу, раз встречаются их следы.
Правда, это совсем не значит, что если следов нет, то нет и зверя. В каждом лесу живут летучие мыши, а кто когда-нибудь видел их следы? Или следы летяги?
Летяги почти не оставляют следов ни на земле, ни на снегу. А если когда и оставят, то попробуй на них наткнись: два-три прыжка — и конец! Да и прыжки эти легко спутать с беличьими.
Многих зверей мы встречаем случайно: ходим мы, ходят они, и где-то наши пути вдруг пересекутся. С летягой и такого не может быть: ведь мы, люди, ходим по лесу днем, а летяги — ночью. И ходим мы по земле, а летяги — в вершинах деревьев. Даже если начнем нарочно искать, выстукивать дуплистые деревья, то и тогда выпугнем кого угодно — сову, белку, соню, — но не летягу. Хоть палку о дерево сломай, а она и носа не высунет!
Когда летяги ходят по лесу, все нормальные люди спят. Но даже если вы ненормальный (вроде меня), то и тогда шансов на встречу мало. Не станете же вы искать летягу в непроглядную осеннюю или зимнюю ночь: в такую ночь не то что летягу — и лося рядом не разглядишь. А летом у нас от захода и до восхода каких-нибудь шесть часов, а темных, когда ходит летяга, всего-то три-четыре. Попробуй-ка, выследи ее за четыре часа — тихую, незаметную — в непроглядной гущине вершин. Да и выскакивает она из дупла не каждую ночь: в ливень не выходит, в буран не выходит.
Неслышимка и невидимка. Редко кто ее встречал, мало что о ней известно. Но потому-то так хочется встретить, увидеть и все разузнать! И о летяге и о лесных ночах.


Сколько зим, сколько лет... Сколько записей весенних и летних, дневных и ночных, ранних и поздних, давних и нынешних. Про лес и его обитателей.


ВЧЕРАШНИЙ СНЕГ

Кому нужен вчерашний снег? Да тому, кому нужен вчерашний день: только по вчерашнему снегу можно вернуться в прошлое. И как бы заново его прожить. Я так и сделал, пойдя по старому следу рыси в ее вчерашний день.
...Перед рассветом рысь вышла из мрачного ельника на лунное моховое болото. Плыла серым облачком между корявых сосенок, неслышно ступая широкими лапами. Напряжены уши с кисточками, топорщатся у губ изогнутые усы, в черных глазах зигзаги луны.
Наискосок, шурхая снегом, прокатил заяц. Рысь кинулась за ним жадными стремительными прыжками, но опоздала. Помедлив, серое облачко плавно поплыло дальше, оставляя за собой многоточие круглых следов.
На поляне рысь свернула к лункам тетеревов, но лунки были выстуженными, позавчерашними. Учуяла у ручья спящих под снегом рябчиков, но рябчики и сквозь сон услышали ее тихие крадущиеся шаги по крыше своей снежной спальни и выпорхнули в пролом, как в чердачное оконце.
Только в слепом предрассветном свете удалось рыси сцапать белку, зачем-то спустившуюся на снег. Тут было натоптано и накручено — снеговая толока. Съела целиком белку, оставив пушистый хвостик.
Дальше пошла, сдвоила по-заячьи след, покаталась в снегу. Еще прошла, вырыла лапой у сосенки яму — снеговые стены в бороздках когтей. Но что-то ей тут не понравилось, бросила яму, вспрыгнула на снеговую кочку, повертелась, отопталась и улеглась. И дремала, как ленивая кошка на теплой лежанке, весь прошлый день.
А теперь я на ее кочке сижу — слушаю лес. Ветер накатывается на сосны, и вершины пылят снегом. В лесной глубине затаенно дятел постукивает. Пухляк шелестит сосновой чешуйкой, как мышонок бумажкой.
Все это слышала рысь и вчера. Вчерашний снег обо всем рассказал.


ПТИЧЬЯ НОЧЬ

Рано или поздно — но неизбежно! — захочется вам узнать, где ночуют зимой лесные птицы. Очень уж страшными представляются нам зимние ночи — там, за окном нашей теплой комнаты. Невозможно даже представить, как можно перетерпеть ночь без крыши и без огня. Куда птицы прячутся, что видят и слышат в долгую пору зимней ночи?
И вот узнаете, что воробьи под застрехой ночуют, голуби — на чердаках. Синицы, бывает, в густых можжевельниках, дятлы — в дуплах. А тетерева и рябчики даже под снегом!
А что, если провести вместе с птицами ночь? Чтобы до конца все понять и почувствовать? Но как? В дупло к ним не втиснешься, под снегом не пролежишь. И все-таки удалось.
Как-то не успел я к дому до темноты и решил ночевать на зимнике — накатанной санной дороге. Утоптал снег на обочине, настелил толсто лапника, забрался в спальный мешок и стал дожидаться утра.
В сумерках на дорогу прилетела бойкая компания белых пуночек и расселась рядком на ледяном гребне. Пощебетали, покрутили носами, успокоились, распушили перья и спрятали в них носы. На равных спим: только я в ватном спальнике, а пуночки — в перяных.
Белые птички почти неразличимы на белой дороге. А наступившая темнота спрятала и меня. Мы не видим друг друга, и все будет так, словно мы одни.
Ночи конца не видно! Я засыпал, просыпался, прямо в спальнике делал зарядку, сгибаясь и разгибаясь, разминал заледеневшие пальцы. И думал: вот где можно продлить свою жизнь — всего одна ночь, а длиной в год!
Желтая луна — как фонарь — висела на черной еловой лапе. Просыпаясь, я замечал, что фонарь каждый раз держит другая елка: елки передавали луну друг другу. В начале ночи лунный фонарь подсвечивал дорогу желтым, а в полночь — зеленоватым. К утру, когда луна скрылась, дорога стала холодной и синей. А на рассвете порозовела.
Не знаю, видели ли пуночки эти медленные перемены цвета, но уж утреннюю-то розовую дорогу они наверняка не проспали. Когда дорога порозовела, они уже вынули головки из перьев на спине — как из-под одеяла. Открывали клювики, щебетали; все вокруг розовое, и сами они розовые!
Поудивлялись, повертели носами, вспорхнули и унеслись. И по всему было видно, что ничего страшного не случилось. Для них ночь как ночь. А для меня — длиной в год...


НА БОЛОТЕ

Вечер, глухое лесное болото. В светлом сыром сосняке снег еще кое-где, а в теплом ельнике на бугре уже сухо.
Я вхожу в густой ельник, как в темный сарай. Стою, молчу, слушаю.
Вокруг черные стволы елей, за ними холодный желтый закат. И удивительная тишина, когда слышишь удары сердца и собственное дыхание. Дрозд на еловой макушке высвистывает лениво и звонко. Свистнет, прислушается, а в ответ ему тишина...
И вдруг в этой прозрачной и затаившей дыхание тишине тяжелые, грузные, нечеловеческие шаги! Всплеск воды и позванивание льда. То-пы, то-пы, то-пы! Будто тяжело груженная лошадь с трудом тянет по болоту воз. И сразу же, как удар, ошеломляющий грохочущий рык. Дрогнул лес, качнулась земля.
Тяжелые шаги затихли; послышались легкие, суматошные, торопливые.
Шажки легкие догоняли тяжелые. Топ-топ-шлеп — и остановка, топ-топ-шлеп — и тишина. Торопливым шажкам нелегко было догнать неторопливые и тяжелые.
Я прислонился спиной к стволу.
Под елками совсем темно, и только мутно белело между черных стволов болото.
Зверь рыкнул опять — как из пушки грохнул. И опять дрогнул лес и качнулась земля.
Я не выдумываю: лес вправду дрогнул, земля вправду качнулась! Лютый рык — как удар молота, как раскат грома, как взрыв! Но не страх порождал он, а уважение к его необузданной силище, к этой чугунной глотке, извергавшейся, как вулкан.
Легкие шажки заторопились, заторопились: зачмокал мох, захрустел ледок, заплескала вода.
Я давно уже понял, что это медведи: дите и мама.
Дите не поспевает, отстает, а мама чует меня, сердится и волнуется.
Мама предупреждает меня, что медвежонок тут не один, что она близко, что лучше его не трогать.
Я хорошо ее понял: предупреждает она убедительно.
Тяжелых шагов не слышно: медведица ждет. А легонькие спешат, спешат. Вот взвизг тихий: медвежонка шлепнули — не отставай! Вот шаги грузные и легкие зашагали рядом: то-пы, то-пы! Шлеп-шлеп-шлеп! Все дальше, все тише. И смолкли.
И опять тишина.
Дрозд кончил свистеть. Лунные пятна легли на стволы.
В черных лужах вспыхнули звезды.
Каждая лужа — как распахнутое в ночное небо окно.
Жутковато шагать в эти окна прямо на звезды.
Не спеша я бреду к своему костру. Сладко сжимается сердце.
А в ушах гудит и гудит могучий зов леса.


КТО КОГО БУДИТ

В городе нас будильник будит, в деревне — петух. А кто будит петуха?
Про домашнего петуха не скажу, не знаю, может, курицы его будят, а вот про лесных петухов — глухарей, тетеревов и рябчиков — разузнал. В апреле первыми просыпаются чибисы. В полной еще темноте начинают они носиться над моховым болотом, скрипя крыльями и радостно взвизгивая. И будят длинноносых кроншнепов на заиндевелых кочках. Кроншнепы вынимают носы из перьев и длинно свистят: «Ку-ли-и-и-и». И будят бекаса. Бекас просыпается и начинает кружить над болотом, то падая, то взмывая. «Ву-у-у-у!» — блеют перышки на хвосте лесного барашка. Слышат бекаса лесные петухи-косачи и начинают слетаться на ток. «Па-па-па!» — бьют жесткие крылья. «Чушшии!» — разносится грозный клич. Проснулись лесные петухи-косачи. Проснулись и лопотом своим и чуфырканьем будят певчих дроздов. Бекас «заблеял» в 3 часа 45 минут, и в 3 часа 46 минут на току уже зашипел косач, запрыгал, забил крыльями. И разбудил дрозда — дрозд запел в 3 часа 48 минут.
И пошло! В 4 часа 5 минут запела зарянка, в 4 часа 25 минут заворковал вяхирь, в 4 часа 50 минут закаркала ворона, в 5 часов заквохали рябинники, в 5 часов 7 минут запел зяблик, а в 5 часов 17 минут из-за леса высунулось красное солнце — и разбудило всех, кого еще не разбудили птицы.
Итак, лесного петуха-косача будят бекасы. Бекасов — кроншнепы, кроншнепов — чибисы. А вот кто чибисов будит — неизвестно. Ночь, тишина, темнота. Ни одного будильника. А чибисы вовремя просыпаются!


ПУСТЬ ОН ПОЕТ!

Много удивительных голосов можно услышать в ночном весеннем лесу. Но самый волнующий звук — это, наверное, пение глухаря.
...Глухарь пел прямо над головой. Снизу, в просвете непроглядной еловой хвои, он казался черным гусаком с вытянутой в небо шеей. Он глухо бормотал свои предутренние молитвы, и встопорщенная его бородка подрагивала от усердия. Каждое новое заклинание он начинал громко, решительно, даже сердито — словно палкой стучал, — но тут же спохватывался и переходил на торопливую скороговорку и умоляющий шепот.
Раз за разом, песня за песней «верующий» торопился высказать лесному богу свои обиды и просьбы.
Всю долгую зиму, дремля ночами под снегом или ощипывая днем хвою, ждал он этого месяца песен. И вот торопится высказать все, что накопилось.
О чем бормочет глухарь? То, как косарь, отбивает косу — дак! Дак! Дак! А вот уже косу точит: шур-шур, шур-шур! То, как дровосек, постукивает топором и торопливо пилит пилой. Как леший колдует, заговаривает, камлает. И весь дрожит от избытка жизненных сил. А под ним притаилась смерть...
Ведь именно так встречаются на току глухарь и охотник. Жизнь и смерть. «Стреляйте под песню!» — советуют все охотничьи руководства. «Глухарь умрет, даже не услышав вашего выстрела».
Умолкнет эхо, перестанут хлестать землю судорожные крылья, и начнется суетливая возня с рюкзаком, липкие от крови пальцы станут дергать тугие завязки. И побледневшая луна будет выглядывать из-за елок...
А уж так ли необходимо стрелять, разрушая грохотом тишину? Ради мяса? Ради «общения с природой»? Но мясо дешевле купить, а «общаться» можно и без ружья. Ради похвальбы перед кем-то? Я знаю одного старика, который похвалялся тем, что в день восьмидесятилетия убил на току глухаря. Вот, мол, какой я еще заводной и моторный! А человек не мотор, и с годами ценят его не за лошадиные силы, а за мудрость.
«Палец жмет на гашетку, и красавец глухарь падает замертво». Не писали бы хоть «красавец»! Пусть «жирный», «тяжелый», «упитанный» — хоть что-то бы можно понять.
Глухарь, запрокинувшись в небо, все поет и поет. И если сейчас прислониться к сосенке, — почувствуешь легкую дрожь. Деревце бьет весенняя лихорадка — так велико напряжение песни. То вызывающее пощелкивание, то шепот отчаяния; песня грозит, умоляет, зовет. Песня заговаривает и очаровывает.
Глухарь поет и поет. Как он поет!..


ВЛЮБЛЕННЫЕ КРЫСЫ

Темнеет. Со светлого еще болота в темный еловый остров, где я сижу, потянуло сырым холодом. Умолкли последние птицы, и поплыла между стволов тишина — вязкая, как туман. Светлеют на обочине болота лужи, гладкие, словно стекло. Ни движения, ни звука.
И вдруг одно «стекло» зарябило! Бесшумно — ни всплеска, ни шороха — на краю лужи возникла и зачернела водяная крыса. Уселась сгорбленной сутулой старушкой, близоруко уставясь на свои голые тонкие пальчики, и сучит ими, словно чулок вяжет. Вот подперла сухоньким кулачком мохнатую щеку и призадумалась. Да бойко, по-молодому покатила вдруг между кочек — как заводная игрушка на колесиках! Вкатилась в воду, поплыла, волоча за собой водяной усик, нырнула — чуть слышно булькнула. Снова вынырнула и выкатилась на берег. Живой и шустрый зверек шнырил рядом, глаза видели все его быстрые и порывистые движения, а ухо не могло уловить даже шороха! И только когда крыса повстречала вторую и началась у них гоньба по кочкам и по воде, почудился чуть слышный шум. И это в почти космической тишине предночного леса!
И посреди ночи, в полной уже темноте, нет-нет и шелестело меж кочек и тихо булькало. Не знай я, что это крысы, никогда бы и внимания не обратил на такие ничтожные звуки. Ну просто высыхающий листик пошевелился или лопнул пузырь болотный. А на самом деле целое лесное событие — влюбленные крысы справляют свадьбу! На весь лес шумят.


ДЕД МОРОЗ

На рассвете на моховое болото пришел дед Мороз. Видеть не видел, но хорошо слышал, как бродил он не спеша по обочине, постукивая клюкой и вздыхая. А потом утих: присел, наверное, перед дальней дорогой на север. На восходящее солнышко напоследок решил посмотреть; на дальнем севере-то оно у него будет незаходящим.
Солнце сейчас на восходе само на себя не похоже. Огромное и багровое, чудом-юдом горбатым поднимается оно из-за синего леса. И можно на него смотреть и не жмуриться — как зимой. Это-то, наверное, и манило деда Мороза — любимую зиму напоминало.
Вышел он еще в темноте. Лес вокруг мохового болота стоял по пояс в тумане, а между всклокоченных кочек матово сиял зеленый лед. И слышу — идет!
Ломится по звонкому льду напрямик, без опаски — как лось длинноногий. Словно по стеклянному парнику сапожищами топает, стекла крушит.
Ближе, ближе — вот сейчас выйдет из-за крайних сосенок. И увижу его заиндевелую бороду и зеленые льдинки глаз. Нет, не вышел: остановился за сосенками и ждет. И тянет холодом от его дыхания. И лед хрустит: это он с ноги на ногу переминается. А может, на кочку сел.
На восходе вдруг опять захрустело, защелкало, заухало: встал, наверное, с кочки, разминается. На заиндевелой кочке и Морозу долго не усидеть! А может, спина замлела или нога затекла. Покряхтывает, суставчиками похрустывает, притопывает, ворочается.
Глухо ухает лежалый снег, и лед пощелкивает.
Паутиной липнет на щеки, на ветки утренний иней. Трава и деревья обрастают белым ворсом. Белые кочки упругие, как резиновые. Вдыхаешь, а в тебя не воздух, а ледяная вода вливается. Скорее бы солнце взошло!
Взошло, а теплее не стало. Белое все, все искрит. Снова все, как зимой, и незачем деду Морозу подаваться на север.
Нет, пошел! Не верит апрелю, знает — зиме конец. Пошел, хрустя и звеня, шумно и не таясь, но все так же невидимо. И кряхтит, и охает и вздыхает. Все дальше, все тише — и смолк.


На темнозорьке в апреле и в самом деле на болота выходит мороз. И оседает, кряхтя и ухая, снег, и лед трещит, как под сапогами. И это не сказка, все так и есть. Или все-таки сказка?..


ЗАРЯНКА

Перед рассветом с шорохом шелка оседает изморозь. И звезды начинают так сверкать, словно кто-то, любуясь, поворачивает их разными гранями. Поворачивает, любуется и вдруг одну уронил! Перечеркнула она небо белой чертой и упала в лес. И, похоже, ударилась о вершину елки и раскололась: послышался звон осколков.
И позади зазвенели осколки, а на небе еще одной звездой стало меньше.
Небо медленно зеленеет. Предрассветный озноб проникает в лес. Звезды в небе дрожат все сильнее и все чаще срываются с высоты, размашисто падая в лес. И все чаще звенят осколки, скатываясь по еловым лапам.
Это запевают предутренние зарянки — птички с глазами мыши и клювиком соловья. Об этот-то острый клювик и бьются, наверное, звезды. Удар — и горстка стекляшек переливчато ссыпается вниз.
Чем больше запевает в лесу зарянок — тем меньше на небе звезд. Скоро они и совсем исчезнут, но зарянки не перестанут петь. Наоборот: на заре они поют бойчее всего! И так набили им звезды носы, что даже парок из клювика вылетает.


ЛЕСНЫЕ ГОЛОСА

Так хотелось услышать подлет глухаря, но все мешало! Сперва гулко капали с сосен тяжелые капли. Потом на елку — на самую маковку — уселась кукушка и куковала не переставая. Верхний ветер качал ее и мотал, но кукушка цепко держалась и куковала как заведенная. Раз ее так качнуло, что кукушка суматошно замахала крыльями, но удержалась и снова закуковала. По временам она как-то глухо бурчала, словно откашливалась и прочищала горло. И снова куковала звонко, напористо и настырно. И гулкая сосновая грива вторила ей и гудела: «Донн! Донн! Донн!»
Улетела кукушка — на ее место сейчас же уселся певчий дрозд. Уселся и рассвистелся! Теперь не то что далекий подлет глухаря, а и ближнего не услышишь. Прямо хоть палкой гони!
А когда стемнело совсем — стал летать вдоль гривы невидимый вальдшнеп, непривычно строенно хоркая: «Хор-хор, хоророр!» И опять все глушил. А ведь в другой раз слушал бы всех с удовольствием! Но вот тебе нужно что-то одно — и сразу все другое не нужно. Не будь с собою ружья — меня бы радовал весь лес. А с ружьем только один глухарь...
Ночью глухо, как в бочку, ухал на гриве филин. Вдали ему откликалась неясыть. Но вместо того, чтобы порадоваться этим редкостным голосам, я сердился, что не услышал подлета. И все потому, что приволок в лес ружье!


НОЧНАЯ КУКУШКА

Ночная кукушка дневную перекукует. Днем все кукушке мешают, а ночью она одна. Только глухо вода бормочет да тихо урчат лягушки. Свет мутной луны с трудом делит темноту на землю и небо. И над приглушенно бормочущей тишиной разносится далеко чуть печальное кукование кукушки.
Словно бьет невидимый молоточек по сияющим шляпкам звезд.
Любо петь в ночной тишине. Все тебя слышат и все догадываются: скоро и наш черед. Ночная кукушка как запевала — всех будит до солнца. Проснутся и залетают над болотом, скрипя крыльями, хохлатые чибисы. Уныло засвистят на поседевших кочках длинноносые кроншнепы. Закудахчут в чапыге дрозды-рябинники. Журавли протрубят в гулкие трубы. А там пропоет и зяблик — бойко, лихо, словно горлышко родниковой водой прополощет! Потом и солнце взойдет.
Но все это будет потом. А пока тишина — и кукует ночная кукушка. Бьет и бьет невидимый молоточек по шляпкам звонких звезд: «Ку-ку, ку-ку!»
Если хочешь долго прожить — торопись в лес годы считать. Вот уж накукует их тебе ночная кукушка — на две жизни хватит. Еще и останется.


КТО ПИСАЛ?

Как-то в детстве оставил я на ночь на краю мохового болота зажженный фонарь, направив его на большой лист бумаги. Пусть ночью светит электрический огонек — кто-то на него завернет? Кто рядом оставит след?
Утром у фонаря не было никого, и рядом следов не осталось. Но вся бумага под фонарем была исписана непонятными письменами: запятые и точки, скобки и черточки, знаки восклицательные и вопросительные, многоточия и тире. Кто приходил, что писал?
С тех пор я как-то по-особому стал смотреть на моховые болота. Всматриваюсь, вслушиваюсь, ища разгадку. Но болота помалкивают...


ВСЕ ДЛЯ ТЕБЯ

В ночном небе — заливистый колокольчик. Или это звезда поет? Но колокольчики не летают, а звезды — увы! — не поют. Птица поет — юла. На вид скромная, неприметная, днем на такую и внимания бы не обратил.
Замечали вы, что чаще хорошо поют именно малоприметные птицы: соловьи, славки, жаворонки? Словно природа, обделив их цветом, наградила взамен голосом. Как вот и эту юлу, с ее удивительной песней звезды-колокольчика.
Длинна ночная дорога, темная пашня по сторонам, а за ней еще более темный лес. Над лесом звезды, и одна из них — певчая. Идешь, идешь, а она звенит и звенит.
Смешно и наивно пытаться передать песню буквами — песню птицы не пришпилить к бумаге. Но все же — ведь так и просится! «Юли-юли-юли-юли! Чип-чип-чип-чип! Си-си-си-си! Чу-чу-чу-чу!»
А знаете, получается! Все-таки зарубка на память: повторишь про себя эти смешные «юли» и «чу-чу» — и снова услышишь птицу. И снова ночь, и пластилинная вязкость дороги, и теплое дыхание пашни, приглушенные вздохи леса и бормотание воды. И песня птицы-звезды льется в уши, как в две воронки, наполняя тебя радостью единения. Все вокруг для тебя — вся весенняя ночь. Для тебя юла поет, раз ты слышишь ее. Все для тебя, если ты не глух и не слеп.


СВИСТУНЫ

Сколько можно свистеть! Пришел к болоту еще в темноте, в час тридцать ночи. На обочине уже пересвистывались два погоныша — кто кого? Шелкали, как хлыстами: «Твуть! Твуть!» Четко так — раз в секунду. До пяти досчитаю — пять «твуть» услышу, до десяти — десять. Хоть секундомер проверяй!
Но это только принято говорить, что, мол, в одно ухо входит, а в другое выходит. Куда там — застревает!
До рассвета эти погоныши все уши мне просвистели. Хоть и умолкли рано: в три часа тридцать минут.
А теперь давайте считать.
Свистели погоныши ровно два часа, это 120 минут, или 7200 секунд. То есть 14 400 секунд на двоих, 14 400 свистов! Не переставая. А они еще и до моего прихода свистели и, может быть, не один час!
И не охрипли, не осипли и голоса не сорвали. Вот сколько можно свистеть, если весна...


ШУМ ВЕРШИН

Ветер, весь день ветер! Вот и ночь на дворе, а он не стихает. И лес шумит, как морской прибой. И, как в прибое, шум его то усиливается, то стихает. Словно накатится вал и снова отхлынет — волна за волной.
И хочется укрыться за деревом, опереться спиной о ствол и, покачиваясь со стволом, утонуть в этом хаосе воя, свиста, скрипа и шелеста.
Ничего не происходит в лесу, и все время что-то в нем происходит. Каждый новый вал ветра и накатывается по-новому. По-новому каждый раз вдруг вскипают и лопочут деревья и каждый раз по-новому затихают. Совсем не одно и то же; шум бесконечно разный, не предугадать, каким он обрушится на тебя и каким утихнет вдали.
И поэтому ты все время настороже и все время невольно вслушиваешься, и все кажется, что что-то должно произойти.
Ничего не происходит, но может произойти! Напряжение ожидания. Полнота ощущений. Надежда на необычайное.
Помните пришвинского пастуха?
— Вот я бы уж написал, так бы уж написал! — сказал он Михаилу Михайловичу. — «Ночь, куст, а в кусту утята: свись-свись-свись!»
— Уж больно коротко, — ответил Пришвин.
— Всю ночь-то коротко? — удивился пастух. — Ведь всю ночь — свись, свись, свись!
Вот и шум лесных вершин — всю-то ночь. И всю ночь ты напряженно вслушиваешься в него, а рассказать нечего...


ПИР

Ночью в лесу не столько всматриваешься, сколько вслушиваешься. Ночью уши несут караул. Звучат звуковые сигналы: моторчик заработал у вырубки — уэрррррррр! Гномики заводят игрушечный мотоцикл. Нет, заглох, не завелся — слышите выхлопы? Хлоп, хлоп! Козодой это, надоело ему урчать, взлетел и захлопал в ладоши-крылья.
А вот кто-то ставней или ржавой дверью скрипит: «рып-ррып, ррып-ррып!» Это дергач-коростель: по скрипучему голосу его знают все, а вот в глаза мало кто видел. В ночном лесу много таких, кого мы знаем ухом, а не глазами. И козодой, и дергач, и сыч. И вот кто-то еще...
Ухо-сторож поймало странный звук — непонятное лопотание и бормотание. Словно схватили за ноги птицу, а она бьется и вырывается. Бывает, пеночка зависает над веткой и вот так же жужжит крылышками. Или бьется на ветру ленточка бересты. Но какая пеночка ночью? И ветра нет. А что-то шумит и жужжит!
Иду на звук, осторожно ступая и разгребая кусты. Вхожу прямо в жужжащую темноту. Крылья порхают вокруг, легкий ветер щекочет щеки и шевелит волосы. Вот так в пещере носятся иногда летучие мыши, ища выхода наружу.
Что происходит в роще? Что за летуны зароились тут? Возбуждение, шум, переполох — а вокруг в лесу ночь непроглядная и мертвая тишина.
Вытаскиваю фонарь: сейчас я пролью свет на это темное дело! Но включать или не включать? Включу и разгадаю лесную загадку со скоростью света. А помедлю — и побуду с тайной наедине, продлю волнение неизвестности. Включу — и догадка превратится в уверенность, скрытое — в явное, загадка — в отгадку. Сверну ли потом я на такой же вот ночной шум, если буду знать, что это такое? Или равнодушно пройду, как прохожу сейчас мимо давно разгаданного урчанья лягушек? Включать или не включать?
Свет фонаря пронзил ночь. В луче метались белые крылья большущих бабочек — целый рой! Толстые мохнатые бабочки, размером в летучую мышь. На пне пузырился сок кем-то раздавленных ягод — бабочки ошалело летели на кислый запах. Садились и серыми мышами носились по пню, трепетали, исступленно вальсировали, сосали хоботками сок, лезли, влипали в патоку и судорожно бились.
Лесной буйный пир, неистовая ночная вакханалия! Захмелевшие гуляки падали с пня и лежали в изнеможении, еле шевеля лапками. Другие вяло ползали по коре, натыкаясь друг на друга. Узнай про это ночное гульбище летучие мыши или ежи — доказали бы они этим бабочкам, что не напрасно их назвали насекомоядными!
Бабочки в возбуждении раздвигали верхние серые крылья, выставляя напоказ нижние голубые. Бабочки явно хвастались голубой муаровой лентой на них, но перед кем? Кто оценит их красоту в кромешной тьме? Не для меня же красовались они!
Впрочем, глаза у них выпуклые и большие и в свете фонаря светятся, как у маленьких сов. Такие и в темноте все увидят.
Загадка «освещена». Тайны нет. Ну так как же: сверну или не сверну, если снова в тишине ночи услышу похожий шум? Скорее всего — сверну. Что из того, что знаю! А бабочки со светящимися глазами? А трепет крыльев ночных красавиц? А голубые ленты на крыльях — неведомо для кого?
Сверну. Сто раз услышу — сто раз и сверну!


ВСЕГО ОДНА ВСТРЕЧА

Сколько ночей — и всего одна встреча!
Стою у дупла, привалясь спиною к ольхе, по пояс в малиннике. Тихо, тепло и серо. Порывами накатывается на вершины ветер, осины начинают шуметь, словно от короткого, но напористого дождя. Когда шорох и плеск листьев стихает, слышно, как приглушенно гудят у ног мелкие слепни, а у уха скулят комары. Вдруг громко завозятся и зациркают испуганные дрозды.
Я встал, чтобы ствол осины был против светлого неба: если кто и высунется из дупла, я сразу замечу. Комары у дупла не роятся; скорее всего никого в дупле нет. Или запах летяги отпугивает комаров?
Свистя лихорадочно крыльями, пронеслись над вершинами утки. Мыши завозились у ног. И снова плывущая тишина: ни писка птицы, ни гудения жуков, ни стрекотания кузнечика. Сумерки, тишина. Наверное, лучше уйти, чем стоять вот так наобум.
В 21 час 45 минут — через двадцать минут после захода солнца — из дупла показалась кругленькая головка. Через две минуты летяга высунулась до пояса, свесилась, замерла на миг, всматриваясь в темный лес. И быстрыми скачками запрыгала вверх по стволу.
Так вот как это происходит! Вечерний выход летяги. Одна из потаенных сценок леса. Теперь я знаю, как это бывает, я видел.
В 21 час 50 минут из дупла одна за другой выскочили еще две летяги! Одна уселась на сучок повыше дупла, вторая — прилепилась к стволу. Погодя обе дружно упрыгали вверх, в крону осины. И вот никого не слышно, не видно: неслышимки и невидимки! Налетел ветер — залопотали листья, улетел ветер — чуткая тишина. И нет никого!
Только разок среди трепета осиновых листьев будто птица порхнула — перелетела с ветки на ветку летяга. Никогда бы не догадался, что это зверек, даже я усомнился, хоть точно знал!
Столько трудов — и всего одна встреча. Но я благодарен летягам: это они увлекли меня в ночной лес, открыли мне мир ночи. Я видел розовые в свете фонаря глаза козодоев, лежащие на обочине тропы, как драгоценные камни. Я слышал нечеловеческие шаги и кукование ночной кукушки. Пела в ночном небе юла — жаворонок леса, топотали над головой гаршнепы — небесные кони. Пел, захлебываясь, на сосне глухарь, и сосна вздрагивала под рукой.


ОПЫТЫ ПРИРОДЫ

Зарастание выжженного кострища — разве не интересно? Камень или колода лежали, их сдвинули — и вот на месте придавленной земли пробивается новая жизнь. Срубили елку: сто лет под ней была непроглядная тень, а теперь хлынули водопады света! Смена тенелюбивых на светолюбивые. И засыпанный мертвой хвоей круг на глазах начинает преображаться.
Природа всегда и везде ставит опыты. Смешает комочек земли с дождинкой, добавит капельку солнца — и вот вам цветок! Забросит ветром споры в дупло — и выводок опят высунется из дупла.
Высушивает и смачивает, то нагревает, то остужает. И зацветают поля и луга, поднимаются боры и рощи, звучат голоса птиц и зверей. Мириады листьев и травинок все лето впитывают солнечные лучи. А осенью обогащают собою землю — как золотыми слитками. Все, что было ими собрано, скоплено — все на процветание новых всходов. Разве не интересно? Разве не поучительно?
С ранней весны до поздней осени, как только наступала ночь, я уходил в лес. Даже сейчас, много лет спустя, я помню эти походы.
Поиск летяг превращался в лесной детектив. Я, словно следователь, выдвигал и отбрасывал версии. Отпала версия, что летягу легко встретить ночью, раз уж она ночная. Дневная версия, рассчитанная на случайную встречу днем, была совсем ненадежная: за столько лет я увидел летягу днем всего один раз. И мне еще повезло! Я знаю старых охотников и краеведов, которые за всю жизнь ни разу ее не встречали.
Искать «отпечатки пальцев»? А где? На снег и на землю летяга спускаться не любит. Оставались «вещественные доказательства» и «крыша» — желтые крупинки под деревом и укромные дупла. Дом и уборная.
Начну-ка я танцевать от уборной! Ну-ка, что там написано об уборных в толстых научных книгах?
Итак — по уборным и дуплам!
«Гораздо чаще, чем отпечатки лап на снегу, выдает местопребывание летяги ее помет». Помет! Те самые желтые зернышки, которые я стыдливо называю крупинками. А ученые не стыдятся и выражаются точно...
«Обычно помет лежит где-нибудь у комля дерева большой кучкой, так как летяга прилетает по многу раз кряду на одно избранное место». Ниточка потянулась!..
«Помет летяги по размерам и форме напоминает бурундучий, но легко отличается от него своим ярко-желтым цветом». Это уже мне известно — дальше, дальше! «Летяги, живя на одном дереве, обыкновенно спускаются испражняться в одно место, избранное около его корней, так что это обстоятельство дает верный признак их присутствия для отыскания летяг. Увидев такую кучу кала, стоит только стукнуть в это дерево палкой или обухом топора, как из дупла непременно вылетит летяга».
Ценное «свидетельское показание»! До чего же все оказывается просто! «Сезам, откройся!» — и обухом по стволу! А я-то, затаив дыхание, бродил по лесу! Нить поисков теперь у меня в руках, я снова держу летягу за хвост!
Но в лесу все опять оказалось совсем не так...
Воодушевленный, что не один я вожусь с уборными и пометом, я снова рьяно принялся за поиски. Вот найду уборную, вот огрею палкой по дереву и... Но сперва уборную надо найти!
Попадались деревья, густо усыпанные снизу летяжьей крупой. Конечно же, летяга прилетала сюда не однажды. Тут ее туалет! Согласитесь, любопытно: живет в лесу дикий зверек, а у него собственная уборная! И он летит в нее, как на крыльях...
Да, гладко было на бумаге... Я проходил километр за километром — и ничего! В глазах рябило от лесного мусора, от корявых и замшелых комлей. Шишки, растрепанные клестами и дятлами, огрызенные до стерженька белками или мышами. Жухлые листья, ленты желтой сухой травы, чешуйки коры. Мусор — а радует глаз! И чудо-время — весна! Ни комаров еще, ни слепней. Теплая дымка струится над нагретой землей, и странно шевелятся за ней кусты и деревья, словно отраженные в неспокойной воде.
В светлых осинниках и ольшаниках снег сошел, палый лист сохнет на солнце, скручиваясь в рулончики, свертываясь в кулечки, стискиваясь в кулачки. Лист подсох, а земля под ним еще мокрая, а проминается под ногой, как пластилин. Идешь и вдавливаешь сапогом сухие листья в сырую землю.
Лось ли пройдет, человек ли — непременно оставит следы, вдавит опавший лист в землю. Пройдут, стихнут вдалеке, а следы их вдруг зашепчутся! То лист примятый распрямится и соседний заденет, то стебелек вдавленный выпрямится. Развяжется тесемочка сухой травы, встряхнется сжатый в гармошку пучочек брусники.
Давно ушагали из лесу лось и человек, далеко где-то они уже, их уже и не слышно, а следы все шепчутся, шепчутся. Долго-долго...
А весенние бабочки! Рядом с горсткой мокрого снега — зернистого, как крупная соль, — лежит на боку лимонница. Вот так и пролежала она всю зиму под снегом, как желтый осенний лист. Теперь оттаяла, отогрелась, зашевелила лапками! Воскресение из мертвых...
Бархатная траурница парит и порхает в струях весеннего ветра. Нарядный павлиний глаз распластал на припеке яркие крылья с четырьмя удивленными и испуганными «глазами».
Ветер то нахлынет волной, то отхлынет; то обдаст тебя холодом, то потянет теплом. Вверху рокочущий гул вершин, внизу — лесная застойная тишина. И тихо. Скрипят деревья.
Каждое скрипучее дерево на свой лад скрипит. Раньше, бывало, я все ночевки свои только под скрипучими деревьями и устраивал. Услышу — скрипит, тут и сбрасываю рюкзак.
Валежник собираешь, а оно скрипит, рогульки вырубаешь — скрипит, лапник стелешь — все скрипит и скрипит...
Бывает, вырастут два дерева тесно, упрутся друг в друга сучьями, одно другое отталкивает, отпихивает. А то ветер повалит одно на плечо другого — тоже скрипят. А иное дерево на вид живо-здорово, да сердцевина трухлявая: чуть ветерок — и скрипит. А это снег в дугу зимой согнул — за все лето не распрямилось. Согнулось в поклоне, голова лохматая в землю — и скрипит. Особо настырно скрипят только что склонившиеся на соседей деревья; со временем они притрутся и поутихнут.
Ни рощи нет, ни бора и ни дубравы, где бы не скрипели деревья. И каждое по-особому, каждое о своем...
Когда читаешь книги о жизни леса, то представляется тебе эта жизнь — невероятно богатая событиями, тревогами, трагедиями. А уж встречи — на каждому шагу! Иначе и быть не может: ведь автор не писал о скучном времени, которое тянулось между этими событиями. Бывает, все интересные встречи за всю свою жизнь автор помещает в одну тонкую книжку. Целая жизнь, которую вы перелистаете за один вечер...
Не огорчайтесь, если, придя в лес, вы не увидите за каждым кустом волка, а за каждой кочкой зайца.
Радуйтесь, если вообще их когда-то увидите. Тайны леса — не легкие тайны. Лес умеет хранить секреты.
Летяжью уборную я все же нашел! Вот так об этом записано в моем дневнике: «Прошла пора приятных весенних походов, на стражу лесных секретов поднялись неисчислимые армии комаров и слепней. Высокие травы спрятали суковатые коряги и предательские ямы. Парно, душно, пот ест глаза. Гудят комары и слепни; идешь и машешь пучком веток — паришься березовым веником... И не посмотреть толком ни под ноги, ни по сторонам.
По зарастающим вырубкам иду как по воде, разгребаю зеленые волны кустов, вдруг с головой окунаюсь в невидимые ямы-омуты.
Потянуло нагретым душным багульником — значит, близко моховое болото. Чахлые сосенки на моховых кочках в шелушках коры. Мох пружинит под ногами, как упругий матрац. Идти еще тяжелей.
Распаренный, обалдевший от солнца, с гудящим роем комаров и слепней над мокрой спиной вхожу, наконец, в прохладную тень высокого леса. Уф, хорошо!
Когда забредаешь в незнакомый уголок, всегда жадно смотришь: а кто тут живет? Парочка дроздов-белобровиков. Гнездо их на грибе-трутовике — как чашечка на полочке! Птенцы так плотно вжались в гнездо, что и пальца между ними не просунуть. Теплый, пушистый, дышаший комочек.
Букаха какая-то сучит крылышками и ножками; поет, конечно, хоть уху ничего и не слышно. На ее неслышный зов прилетела вторая, волнуется, суетится. Вот еще целый мир — мир беззвучных песен. Тысячи тысяч песен звучат вокруг нас, а мы даже не знаем об этом...
В осмоленной, словно вымазанной медом дыре, выбитой в елке дятлом, копошится стройное тонкое насекомое, больше всего похожее на затянутую в блестящий костюм чемпионку по художественной гимнастике. Это наездник. Он просверлил «хвостом» кору и проткнул им в глубине вредного короеда. Как он узнал о нем через толщу дерева? Отблеск тайны, мудрости и совершенства природы сияет даже на самом крохотном живом существе. Удивительна жизнь и самой простой козявки.
Живет тут и летяга! На комле осины россыпь желтых крупинок. Теперь остается только стукнуть по дереву, как написано в книге, и из дупла выскочит глазастенькая хозяйка. А дупла нет... Ни на этой осине, ни на соседних. Вот тебе и верный рецепт и надежная примета! Где ты, летяга?
Прилетел толстый слепень, я его шлепнул — и брызнула из него на руку кровь. Значит, где-то недалеко лось лежит, это слепень у него насосался крови. Муравейник распотрошен и раскидан — кабан лежку на нем устроил. Каждый зверь себя по-своему выдает. А кто мне о летяге расскажет?


ЛЕСНЫЕ ДНИ

Поиски продолжались. Кто мне еще о летяге расскажет? Пока что летяги чаще сами рассказывали о других. Сперва заманили в лес, а потом, заметая следы, подбрасывали и показывали мне вместо себя других. Скрываясь и убегая, словно бросали подачки: пока я возился с ними, они успевали укрыться. Как охотник, удирающий от медведя: бежит и бросает ему то шапку, то рукавицы, то ремень и тужурку, пока не заскочит в свою избушку чуть ли не голяком. Я и надеялся таким способом «разоблачить» летягу, хоть то и дело отвлекался на ее «подачки». И иногда подолгу на них застревал. А это все отдаляло встречу. Но я ни мгновения не жалею. Летяга, скрываясь, увлекла в свои ночные владенья и открыла мне жизнь ночного леса. Она же ввела меня в лес дневной. В дневном лесу я уже многое знал, но лес — это такое место, в которое сколько бы ни ходил, а всегда ты там как бы внове и всегда есть что узнать. И летяга мне помогала в этом. Помогала узнать самое потаенное: о чем шепчутся листья, кто выглядывает из-за деревьев, глядя мне в спину? Все живое в лесу испытывало меня на миролюбие — друг я или враг? Все настораживалось и смолкало. Нелегко было не только что-то узнать и понять, а просто встретить какого-нибудь обитателя леса. Ведь это только в книгах о лесе — не успел страницу открыть, как тут тебе волк и медведь. А в настоящем лесу и за обычной белкой ноги собьешь и все глаза проглядишь.
И я был рад, что летяга подбрасывала мне такие «подачки». Ее подачки были подарками для меня.


Как возникает желание? Наверное, от нехватки чего-то: чего-то тебе не хватает — и ты начинаешь хотеть. Но чего не хватает городскому мальчишке? У него скорей все в избытке. Все в избытке, и только одного не хватает — загадок. Он живет в разгаданном мире. Мир города выстроен из отгадок. Сперва разгадали все свойства вещей и материалов, а потом из разгадок построили город. И нет больше зарослей крапивы и лопухов, загадочных, как далекие джунгли, и нет лужи, заманчивой, как океан. Все подделка, все ненастоящее: игрушки, мероприятия, развлечения. Мир разгадан — и опускаются руки.
Взрослым проще: они-то знают, что мир не разгадан. А как быть мальчишке, которому вдалбливают другое? Ты думаешь, это чудо и тайна? Да нет же, чудес не бывает, все объясняется просто. Все описано, взвешено и измерено. И можно формулой изобразить запах цветов, осколком стекла объяснить радугу, лоскутком наэлектризованного капрона развенчать молнию. Но ведь мальчишка не формулы хочет нюхать, а живые цветы; осколки и лоскуты несоизмеримы для него с радугой и грозой. И кто сказал, что филин не леший, а сыч не домовой?
Детство кончается тогда, когда кончается удивление. Но даже чтобы кончиться, оно должно сперва в нашей жизни быть.
Летяга для меня, городского мальчишки, стала первой настоящей загадкой, и я, не раздумывая, пошел за ней в лес. И она привела меня в свой неразгаданный мир. Мир, построенный из загадок.
Мир таинственен и прекрасен. И радость неведомого захлестывает тебя. Положи руку на пульс лесных дебрей, послушай их затаенный стук. Не торопись обрывать крылья у бабочки. Береги свое удивление.
Музыка лесного и полевого дождя. Смена дня и ночи, зимы и лета. Позеленение и пожелтение леса. А голая лягушка, переживающая суровую зиму? А птицы, улетающие в неведомые земли? А тетерева и рябчики, ночующие под снегом? А летучая мышь, висящая вниз головой? А ежик, спящий полгода без просыпу? Сова, для которой темная ночь словно светлый день? Дятел, долбящий с утра и до ночи, — и хоть бы раз сотрясенье мозгов! И эта моя летяга — планирующий зверек?
Сила удивления вела меня по лесам. Вся природа вокруг, как из кубиков, была сложена из удивления и загадок. Мне пока что не охватить ее в целом, я роюсь, я вязну в частностях — но до чего же эти частности завлекательны и хороши!
Нет в лесу опасных зверей. Самый крупный зверь сейчас не страшнее запуганного мышонка. Спасибо, что хоть деревья еще не улетают от нас, подобно перепуганным птицам.
А ведь мы так друг на друга похожи! Когда мы просыпаемся, то зеваем. Зевают, просыпаясь, медведи и волки. Даже змеи, рыбы и черепахи! Продрогнув, мы торопимся к солнышку, а перегревшись, ищем тень. Точно так поступают животные.
Мы умываемся по утрам; умываются кошки и мыши, лисы и зайцы, утки и кулики. По вечерам птицы любят понежиться на заходящем солнце — точь-в-точь как мы на вечерней завалинке. Кабаны и олени от гнуса вымазываются в грязи — и мы мажемся кремом «Тайга».
Во многом мы очень похожи, и нечего нам делить. Почему же нас все так боятся? Наверное, потому, что мы делим шкуры даже не убитых медведей. Потому, что все живое в лесу мы обозначили только как пух и перо. И потому, что нужны нам обитатели леса лишь пойманными и убитыми.
А почему бы не пойти в лес, как мы ходим в гости: не ради корысти, а ради общения?
Мы бродим по берегу моря, ожидая, что волны выплеснут нам Небывалое. Вот так же можно пойти и в лес — в ожидании Небывалого.
Я ничего еще толком не знаю, и глаза мои разбегаются. Но я уже чувствую: я набрел на свою тропинку. Шумный, красочный, безмерно разнообразный мир природы — это мой мир. И я иду по тропинке, не загадывая, не представляя, куда она меня приведет. И не все ли равно, раз это моя тропа?
Сейчас, через сорок лет, открывая свои мальчишечьи дневники, я переношусь в далекое прошлое. Снова в ушах лопочут мокрые листья осин. Снова шумит загадочный лес — лес моего детства. И простая тетрадь, как фантастическая «машина времени», мчит меня по волнам прошлого, шумя парусами страниц...


Когда открыто идешь по лесу — лесная жизнь останавливается. И видишь ты только то, что порождает страх. А жизнь без страха — какая она? Жизнь «сама по себе», жизнь «как всегда»?
Я должен стать вальдшнепом или козодоем: они все видят, а их не видит никто. Просто лежат на земле птичьи глаза сами по себе. И всматриваются в лесную жизнь. Жизнь без страха.
Медленно тянутся лесные дни. Но у каждого дня — свои радости. «Грачи прилетели!» «Первый грибной дождь!» «Отошли комары». «Поспела черника». «Иволга засвистела». «Первая радуга!» Уйма радостей скрыта в лесах.
Соловей поет, а вокруг все думают, думают. Сосед соловей думает: «Лучше нос к нему не совать, а то еще хвост выщиплет или в макушку клюнет». Соловьиха думает: «Раз поет — значит, место хорошее для гнезда подобрал. Не слетать ли да поглядеть?» Птицелов думает: «Ишь как поет! Пора западню готовить». Прохожий думает: «Вот и еще одна зима позади...»
А соловей поет и поет. А вокруг все думают, думают...
Год природы прямо напичкан радостями! Нескончаемая череда радостных дней. И что из того, что они повторяются. Пусть повторяются, многие мы заранее предвкушаем и ждем: долгожданные радости только дороже! Кончились майские радости — и ты начинаешь их снова ждать. Ушли летние, но они повторятся! И ты радуешься, ожидая. А дождешься — тем более радуешься. А нарадуешься — и снова ждешь...
Лесные радости не приедаются, не стареют. Мы снова и снова радуемся цветку, и весне, и пению птиц и радуемся, что можем радоваться. Чем мы отплатим природе за это?..


Сколько новых приятных знакомств!
Встречи с дикими существами не проходят бесследно. На долю секунды, бывает, мелькнет зверь или птица, а потом долго еще будоражат память. Только не прячьте за пазухой камень, будьте бескорыстны и снисходительны. И не пытайтесь их принуждать: они принуждения не прощают.
Нас мучает их недоверие: разве мы пугала, почему нас боятся? И вот я представил себя журавлем. В детстве это сделать было совсем не трудно. Миром моим, жизненным моим пространством стало моховое болото. И я собрался зажить на нем жизнью вольной беспечной птицы. Но жизнь моя сразу же стала тревожной, напряженной и скованной. За лесом, в карьере, взрывали камень, болото от взрывов вздрагивало, а над деревьями вырастал рыжий столб пыли. В небе проносились реактивные самолеты, и тогда болото тряслось. Рокотал где-то трактор, стрекотали на обочине мотоциклы, слышались выстрелы браконьеров. Ощущение неуверенности, опасности обволакивало все живое. Пока я был человеком, это меня тревожило мало, став птицей, я потерял покой днем и ночью. Петля страха захлестнула меня и начала затягиваться туже и туже. И я стал сам не свой и ничего не мог делать спокойно, только вслушивался, всматривался, вертел головой и вздрагивал. Так вот что ученые назвали «фактором беспокойства»!
Лес, превращенный в проходной двор, перестает быть лесом.
Мы для птиц и зверей пока еще... пугала! И не зря огородные пугала делают в виде людей...


ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ

Весна — самое быстрое время года. Каждый день — новые события. И мартовские события совсем не похожи на апрельские, а апрельские — на майские.
Март. Сверкучее солнце, полыхающие снега, синие тени.
Апрель. Теплые опушки, мягкий воздух, рыжие проталины, первые цветы.
Май. Гром птичьих голосов, гудение пчел, липкие прозрачные листья, сверкание воды.
Днем уже тепло, а ночью позванивает мороз. Солнце вытаивает весну из-под снега, а перелетные птицы несут весну с юга. Прилетели грачи и принесли первые проталины, прилетели утки и растопили льды, прилетели кукушки и окутали березы зеленой дымкой.
Последняя метель, последний снег, последние сосульки. Первые цветы, первые бабочки, первые комары-толкуны, первые листья, первый дождь, первые песни птиц.
Ну и силища у этого солнца! Топит, греет, сушит. Радует и веселит.
Все есть у тебя: ноги, чтобы идти, уши, чтобы все слышать, глаза, чтобы все увидеть. И голова — чтобы все понять.


13  м а р т а.
Утром на елках — на самых маковках — расселись сороки. Словно лес выдвинул маленькие телевизионные антенны. Сороки принимали последние новости. Так в деревнях по утрам выглядывают в окна хозяйки: что приключилось за ночь? Что было, что есть, что будет? Какая будет погода, кто, куда и зачем пошел, какой кому сон приснился?
И сороки на еловых маковках вполголоса переговариваются. Ночь тихая удалась, каким-то сложится день?
И день сложился недурно.
Вечером раскаленное докрасна солнце багровой глыбищей опускалось на край заснеженного болота. Вот коснется, вот закипит и забурлит под ним снег и пар заклубится шипящими облаками! Но все обошлось. Снег лишь чуточку покраснел, да вспыхнули за болотом медные сосны.
Сороки снова сидели на елках и тихо переговаривались.


20  м а р т а.
Елки зеленые, от комля до маковки праздничные! На маковках овсянки сидят и свистят. А прямо под ними гирлянды шишек висят с растопыренными бронзовыми чешуйками. Как раскрытые ларцы и шкатулки. И сыплются из них драгоценности — еловые семена!
Каждое семечко — новая елка, каждая шишка — будущий ельник. Всю зиму елки лелеяли свои шишки-ларцы, берегли их, баюкали, на ветру качали, подставляя солнцу, даже напевали им что-то хвойным тягучим голосом. И хоть мороз леденил, снег в дугу гнул, вихри ветви выкручивали — уберегли. А вот пригрело весеннее солнце, елки оттаяли, разомлели, шишки высохли и раскрылись — посыпал еловый дождь! Шишки потрескивают, пощелкивают; семена высыпаются, летят, рассеиваются. Еловый посев, посевная страда. Ельники праздничные от комлей до маковок. А на маковках овсянки на весь лес свистят.


1  а п р е л я.
Стоит голая еще береза, тонкая и высокая, а вся макушка ее оглодана зайцами! Поди узнай, как они добрались туда. И начинают гадать: есть-де в лесу заяц такой — лазун. Все зайцы скакуны, а этот — лазун. Словно белка лазун лазает по деревьям. И огладывает макушки. А кто не верит — смотрите сами.
И я готов поверить в диковинного лазуна зайца, но я уже знаю, что все не так. Мокрый тяжелый снег согнул березу в дугу, уткнув ее маковкой в снег. Примерзла береза макушкой да так всю зиму и простояла. И оглодали тогда зайцы ее густые ветки. А весной снег растаял, макушка вытаяла, и береза снова разогнулась и выпрямилась. Поди узнай: как это зайцы сумели маковку оглодать?


3  а п р е л я.
С ночи подморозило, и непроходимые из-за рыхлого снега леса и болота стали доступны — иди! Хочешь — иди или даже беги: наст как асфальт — не провалишься, не споткнешься.
Все ветки в белом ворсистом инее, посверкивают лиловыми и красными искорками. Пар изо рта, стынут зубы, слипаются ноздри. Синие тени исполосовали снег. И соблазны со всех сторон!
Далеко на маковке ели черный косач сидит. На ветле у речки желтоголовая овсянка звенит бубенчиком. На сухой осине дятел стучит, да так, что только головка мелькает. В ольшанике квохчут и повизгивают дрозды.
Но берегись, не поддавайся сладкому зову лесных сирен! Они заманят тебя в глубину леса и бросят. Забредешь сгоряча далеко от дороги, разбегутся твои глаза — и не заметишь, что солнце уже пригрело. Затрещат на болотах льды, а в лесу начнет ухать и оседать снег. Спохватишься тут, да поздно!
Наст размяк и не держит: шагнул и провалился по самый пах. Полбеды еще, если б снег совсем не держал — продирался бы по раскисшей каше, как вброд по воде. Так нет: он то держит, а то не держит. Одна нога по колено увязнет, а другая, как на ступеньке, сверху торчит. А начнешь на нее опираться и выжиматься — ступенька хрясь под ногой! И снова в снегу по пах. И зубы лязгнули, и голова мотнулась. Не ходьба, а сотрясенье мозгов!
Снова ногу на снег закидываешь и снова — хрясь! Все внутри сотрясается и подскакивает. И снова клацают зубы — как у собаки, хватающей мух.
Над спиной клубится пар, под мышками горячо. За голенища сверху сыплется снег, а снизу из твоих же следов заплескивает вода. Теперь тебе ничего не увидеть и не услышать, а сам ты у всех на глазах. Гром, треск и плеск от тебя на всю округу: ломишься словно лось и пыхтишь как медведь. Копошишься, как муха на липкой бумаге, и едкий пот заливает глаза.
Сколько раз зарекался не уходить по легкому насту в лес! И сколько раз уходил...


5  а п р е л я.
Ничего не происходит вокруг. Голое дерево, голый куст. Волглый снег, мокрые прутья. Все неподвижно, все спит. А говорят, что пришла весна, что весна принялась за дело. А где она, та весна? Ни весны, ни дел.
Ну, сорвется с дерева снега ком. Ухнет, осев, на болоте снег. Вздрогнет и распрямится согнутый прутик. Шлепнет набухшая капля.
Вечернее колючее солнце щурится уже сквозь лесной частокол — кончается еще один день весны, а ее и не видел никто!
Впрочем, столкнул же кто-то с дерева снег. Расколол кто-то лед на болоте. Прут распрямил, каплю отряхнул. Подкрасил лиловым ольшаники, подзеленил осинники. Не само же все по себе? Это дело весны, это ее шаги по лесам.


6  а п р е л я.
Ночью накатывались на лес тяжелые волны сырого южного ветра. Вот эта волна, что обрушилась на сосну, да так, что шелуха с нее посыпалась и заскрипели сучки, не так уж давно перехлестнула через гребни далеких гор, прокатилась по бескрайним степям, завывая в трубах и проводах, закручивая жгутами смерчи, барабаня в окна и двери. Ворочала грозовые тучи, торопила птичьи стаи, разносила запахи цветущих садов, замешивая их на вешних водах. Не так уж давно ей, волне, кланялись бананы и пальмы, а теперь поклонилась вот эта сосна. Я стою под сосной, как под мачтой с зелеными парусами, и несусь сквозь пространство и время.


8  а п р е л я.
Снег в лесу стаял почти, а на лесных тропинках заголубел лед. За зиму снег на них утоптали, а теперь он оледенел, остекленел — хрустит и позванивает под ногой. Лазоревые ледяные тропинки ведут теперь в лес.
По сторонам бурая ветошь, всклокоченные кочки багульника, пласты подсохшей и скользкой хвои, упругий седой ягель. И ты идешь по тропинке, как по канату. Идешь, а ноги соскальзывают, круша с хрустом ледяные фестоны. И лучше бы без тропы идти, но привычка! Зима приучила к набитым тропкам.
Тихо попискивают синицы, дятел шуршит, сбивая с сосны чешуйки, мокрый ветер в хвое шумит. А голубая тропинка тебя ведет и ведет.


9  а п р е л я.
Птицы возвращаются с юга! Тороплюсь на крыльцо: увидеть, услышать — целую зиму не было. Ага, трелька жаворонка, свист дрозда. Так и запишем: жаворонок и дрозд. Ого, никак весничка? Что-то уж больно рано. И голоса иволги, чечевицы! А эти откуда, это же наши самые поздние птички! Что-то, наверное, тут не так...
Конечно, не так! Сидит на березе один скворец и свистит на разные голоса. Чечевицей и иволгой, дроздом и весничкой. Весну торопит, обманщик!


10  а п р е л я.
Вчера на лужицы рядом с сугробом высунулось что-то буренькое и непонятное. А сегодня это «что-то» превратилось в цветок! Первая мать-и-мачеха.
Первая, а уже копошится в ней муха, порхает рядом крапивница, паучок какой-то шевелится, спешит голодная пчелка. И кто бы ни шел мимо — непременно остановится и посмотрит.
Один цветок всего, а скольких радует!


15  а п р е л я.
Пригрелась сорока на весеннем солнце; разомлела, сощурилась, даже крылышки приспустила. И задумалась. А о чем? Поди узнай, если она птица, а не человек!
Будь я на ее, птичьем, месте, я бы прошедшую зиму вспомнил. Метели бы вспомнил, морозы. Как ветер меня, сороку, над лесом швырял, как в перья дул и крылья заламывал. Как стрелял по ночам мороз, как стыли ноги, как пар от дыхания инеем оседал на перышки. Как прыгал я, сорока, днем по заборам, с надеждой и страхом поглядывая на окна: не выбросят ли чего?
Вспоминал бы и радовался: зима позади, а я жив. Жив, здоров и вот на елке сижу и на солнце нежусь. Отзимовал зиму, весну встречаю. И все тяжелое позади, впереди теплые сытые дни. И нет лучше поры, чем весна. И не время дремать да носом клевать; будь я сорокой, я бы сейчас запел!
...А сорока-то на елке поет! Бормочет, стрекочет, вскрикивает, попискивает. Первый раз в жизни слышу песню сороки.
Но раз поет, то, выходит, она и думала точно как я! А может, и не думала ни о чем: чтобы петь, не обязательно думать. Весна пришла — как не запеть? Солнце-то светит всем — вот всем и петь охота.


20  а п р е л я.
Дольше ненастье — краше солнце. После долгих тягучих и серых дней, когда время словно бы останавливается и все вокруг замирает, вдруг выдался день солнечный, яркий и звонкий. И все всколыхнулось. А чибис на болотце прямо зашелся от радости. Повизгивая от восторга, он мечется и кувыркается над болотными кочками, сам себе звонко командуя: «Ку-вырк! Ку-вырк!»
Взлетает вверх, зависает, мельтеша широкими пестрыми крыльями, а потом штопором вниз, да еще и вихляя из стороны в сторону — только ветер в крыльях свистит! Вот-вот врежется в землю и разобьется. А он, чуть не шлепнув по кочке красными лапками, снова вверх ввинчивается — и снова падает вниз, крича и повизгивая от радости.
Добрался, добрался-таки кулик из далекого-далека до своего болота хваленого. Всю зиму небось оно ему на чужбине мерещилось. И вот он дома, и оно перед ним.
И такая неудержимая радость, такое немыслимое счастье в его неистовых бросках и кульбитах, в его отчаянных взвизгах и воплях, какое можно услышать лишь у малых детей, когда они барахтаются в воде.


23  а п р е л я.
Все, что случалось зимой в лесу, сейчас же скрывал снег. Доброе дело, злодейство ли — все погребено в сугробах, снегом укрыто, метелью заглажено. Ни памяти, ни следа.
Но начались оттепели — и прошлое вышло наружу. Все, что зимой копилось, все, что скрывалось, выступило напоказ. Оттаяли хвоинки, прутики, листики. Под кузницами дятлов открылись груды шишек. Вот подснежные лунки-спальни тетеревов и рябчиков. Вот перья вороны, которую ощипал ястреб. Снеговые тоннели крота. Шишки, сброшенные клестами и оглоданные белкой. Подстриженные зайцами кустики ивы. Землеройка, придушенная и брошенная лисой. Хвостик белки — остатки обеда рыси.
Будто листаешь книгу от конца к началу и рассматриваешь картинки. Ветер и солнце без тебя долистают снежную книгу от корки до корки. Видна уже темная обложка — земля. На ней встретятся все зимние происшествия, соединятся события апрельские и ноябрьские — и растворятся в тысячах других событий и происшествий, скопившихся на земле за долгие годы.
Вся земля у нас под ногами — из происшествий.


24  а п р е л я.
Комары-толкуны — плясуны известные. Пляшут они где придется, было бы только тепло. Тепло их бодрит, веселит, прямо на воздух поднимает.
Где тихо, солнечно, где нагрето, там у них и площадка для танцев. В теплых струях им легче плясать.
Пока еще снег на земле, пляшут они меж нагретых солнцем сосновых веток. Потом толкутся над первой теплой проталиной. Над оттаявшим муравейником, над прогретой поленницей дров, над копной соломы. Над отогревшимся склоном, над подсохшей тропинкой, над вскопанной грядкой. Вверх-вниз, вверх-вниз — живой столбик золотистых пылинок. Каждую маленькую победу весны они отмечают танцем.
Идет весна — и ширятся танцы. Любят комарики поплясать. Бывает, над головой зароятся. Гонишь, гонишь, а им нипочем. Пляши, раз тепло и солнце. А что там внизу, чья-то голова или дров поленница, — какое им дело? До этого им дела нет.


29  а п р е л я.
Хоть я и ставлю свою переносную засидку у дупла летяги, я мало надеюсь их увидеть: днем летяги показываются не всегда. Но знаю я, что скучать мне в укрытии не придется. Живущие рядом с летягой птицы и звери всегда узнают, что тут кто-то прячется. И как-то об этом друг другу передают.
Птицы, наверное, голосом. Вот недалеко ворона сидит, которая видела, как я прятался. Мимо другая летит, эта еще не знает. Но моя ей что-то кричит, и та разворачивается и садится. Теперь обе пялятся на укрытие, сердито ощипывая сосновые хвоинки.
А вчера две водяных крысы уселись на кочке напротив и одна другой только что пальцем на меня не показывала!
Дятел прилепился сегодня рядом и сразу что-то заподозрил. Стал перескакивать, носом вертеть и выворачивать шею, чтоб заглянуть в мое окошко.
А потом показалась летяга: круглая головка высунулась из дупла. Помедлив, вся вывернулась и, лепясь к дереву, толчками поползла вверх. Устроилась, сгорбившись, на сучке у ствола и превратилась в серый гриб-трутовик.
Сидела и грелась; наверное, и ночному зверьку нужно солнце. Блестели усы у курносого носика, шевелились от ветерка волоски на хвосте, которым она накрылась. И это была награда за мое сидение и терпение. Оконце палатки, а в нем уголок леса и маленькая зверушка. С глазу на глаз.


1  м а я.
Дятел — мастер на штуки. Дупло может выдолбить — ровное, круглое, как пятачок. Может станок-зажим для шишек соорудить: зажмет в него шишку и выколачивает семена. Есть у дятла и барабан — упругий звонкий сучок.
Ну понятно, налетается, надолбится, набарабанится — пить захочет. Можно, конечно, спуститься к луже, но не любит дятел по земле прыгать: ножки у него короткие, к земле непривычные. Да и вода в луже мутная и безвкусная.
И на этот случай дятел делает себе... питьевое колечко. Тоже сам и тоже носом! Колечко такое, наверное, каждый видел. Дырочка к дырочке, дырочка к дырочке — колечком вокруг березового ствола. Из дырочек сочится сок, дятел этот сок пьет. Как минеральную воду. Вкусно, удобно, полезно. И привычно: не надо по земле ковылять.
Все видели дятловые кольца и полукольца, а почему так — не догадываются. Почему дырочки не кое-как, а всегда рядком и колечком?
И я не знал — до сегодняшней встречи.
Сегодня узнал я, что дятел... и не думает делать никаких колец. Они у него сами получаются!
Дятел прилепился к березе и тюкнул носом. Из дырочки выступила капелька сока, и дятел ее слизнул. Мало! Тюкнул еще и опять слизнул. И двух капель мало — еще две дырки пробил. Вот теперь промочил горлышко, можно снова погоняться и покричать.
Дятел улетел, а на березе рядком четыре дырочки — четверть колечка!
Через полчаса снова вспомнил про дырочки, прицепился напиться, а дырочки-то заплыли! Только на самой последней набухла капелька, да разве одной напьешься? Пробил рядом еще пяток, слизнул сок и — снова барабанить или дупло долбить. А на березке уже полукольцо...
Вот так и получаются на березах кольца — дятловые поилки. И ничего другого и получиться не может. Такой уж у него способ работы.
Всю весну кольцуют дятлы березы. Дырочка к дырочке, колечко к колечку.


4  м а я.
Прислонился к елке и слушаю, как поет певчий дрозд. Сидит он на самой верхней еловой свечке. Выше его только небо. И звезды.
Дрозд свистит. Свистнет и чуть помедлит. Будто прислушивается: так ли свистнул? Еще свистнет и снова помедлит: так ли эхо откликнулось?
И вдруг трель — словно стеклышки посыпались с елки! Слышно даже, как язычком прищелкивает. Рад, наверное, что и свистнуть сумел как надо, и эхо откликнулось хорошо. Каждый свист — слово. Так прямо свистом и выговаривает:

Филипп, Филипп, Филипп!
Приди, приди, приди!
Чай пить, чай пить!
С сахаром, с сахаром!

«Кто же этот Филипп?» — думаю. А дрозд уже:

Приди, кум, приди, кум!
Выпьем, выпьем!

И тут на вершину ближней елки взлетел дрозд-сосед. И засвистел:

Федя, Федя, Федя!
Не хочу, не хочу, не хочу!

Так вот кто они — Филипп и кум Федя!

С сахаром, с сахаром, с сахаром! —

уговаривает Филипп.
А кум Федя в ответ:

Не хочу, не хочу, не хочу!

Допоздна препирались, пока и в небе и в лесу стало черным-черно. Тогда только смолкли. Какой уж тут чай — спать пора!


5  м а я.
Грибной дождь, грибной дождь! А послушайте-ка про грибной... снег! Конец апреля выдался ясным и жарким. На буграх, вырубках и опушках шуршала желтая сухая трава, подсохшие листья взлетали от ветра, как бабочки. На земле можно было сидеть и лежать, даже одежда не отсыревала. И потому, наверное, не было ни строчков, ни сморчков. Хоть бы дождик грибной смочил!
Но смочил землю не дождик, а снег! Надвинулась туча — и полетели пухлые и густые снежинки. Побелела земля.
А утром снова пригрело солнце — и снег сел, размягчел, расползся, потек. И скоро белые вырубки и опушки вновь потемнели, а потом нагрелись и запарили.
И когда я через день шагал по ним, жухлая трава уже не шуршала, старые листья не взлетали из-под ног бабочками. Но зато появились строчки! Сморщенные их бурые шляпки были разложены вдоль тропы, как шоколадный зефир. И своим рождением они обязаны были грибному... снегу.


8  м а я.
Сегодня дрозд в развилку березы положил первый пучок сухой травы. Положил, клювом поправил и притих. Вот он — торжественный миг, когда все позади и все впереди. Позади зимовка в чужих краях, тяжелый далекий перелет. А впереди гнездо, птенцы и новые труды и тревоги. И развилка березы с пучком травы — как начало новой жизни.
Каждый день захожу — гнездо все шире и выше. А скоро дроздиха села в него и осталась сидеть. Вся она утонула в гнезде, снаружи торчали нос да хвост — как два часовых.
Баюкает береза птичий дом. И на страже его — хвост и нос. Раз торчит, — значит, все хорошо. Значит, все впереди.


10  м а я.
В газетах фенологи пишут: «Чу, соловей!» И это чудное их «чу» до того примелькалось, что давно потеряло смысл. Но вот сегодня услышал я первого соловья и сам себе сказал: «Чу!» Наверное, потому, что соловей так и начал свою первую песню: «Чу! Чу! Чу!»


11  м а я.
Всю долгую зиму в лесах и полях пахло снегом. Сейчас оттаяли новые запахи. Где ползком, а где на легких струйках ветра понеслись они над землей.
Черные пласты отпотевшей пашни — как черные гряды волн — и пахнут землей и ветром. В лесу пахнет прелыми листьями и нагретой корой.
Запахи сочатся отовсюду: из оттаявшей земли, сквозь первую зеленую щетинку травы, сквозь первые цветы, похожие на брызги солнца. Струйками стекают с первых клейких листочков берез, капают вместе с березовым соком.
По их невидимым пахучим тропинкам торопятся к цветам первые пчелы и мчатся первые бабочки. Зайчишки так носами и шмыгают — чуют зеленую травку! И сам не удержишься, сунешь нос в ивовые барашки. И станет твой нос желтым от липкой пыльцы.
Лесные ручьи впитали в себя запахи мхов, лежалых листьев, затонувших коряг, тяжелых березовых капель. Полевые ручьи пахнут прошлогодней травой, нагретыми комочками глины, первыми цветами мать-и-мачехи.
С каждым днем запахов все больше и больше, они все гуще и слаще. И скоро станет весь воздух вокруг — сплошной запах. И даже первая зеленая дымка над березами покажется не цветом, а облачком запаха.


12  м а я.
На светлом лесном островке посреди мохового болота, голом еще и насквозь пронизанном солнцем, прогретом, пахнущем прелыми листьями, в щетине зеленых ландышевых «самокруток» наткнулся я на... голубую гадюку!
Всяких встречал: черно-матовых, словно затянутых в черный капрон, с красными угольками злых глаз, серых, бурых, оливковых, даже огненно-красных — в горах Кавказа. А эта была голубая, и такую я видел впервые. Не голубоватая, не с голубым отливом, а насыщенно-голубая: как небо, как вода, как голубые перья на крыльях сойки.
Я растерялся на миг, и диковинная голубая гадюка утекла в мышиную нору. Я даже не успел ее снять. Помня, что змеи слышат не ухом, а брюхом, я подкрался к норе, чуть переступая ногами, и встал на колени. Колени, конечно, сразу промокли, сырая земля холодила ноги; я всем телом чувствовал, как плохо сейчас гадюке в ее промерзшей норе, как жестко и неуютно там и как давят на бока тесные стенки. Не утерпит долго, выползет!
И вправду, в норе показался граненый нос, запорхал раздвоенный язычок и заблестел сердитый гадючий глаз; взгляд гадюки свиреп из-за нависших над глазами щитков.
В видоискатель мне видно, как змеиная голова все дальше и дальше высовывается из норы. Но у меня уже затекли колени и поясница, мне уже невтерпеж, я чуточку шевельнулся, и голова спряталась.
Теперь я устроился поудобней, навинтил кольца, чтобы снять крупно, приготовился и набрался терпения. Стоило потерпеть ради такого снимка: голубая гадюка выглядывает из норы!
Ей под землей сейчас куда хуже, чем мне, и я надеялся, что она не утерпит. Но змея терпела. А у меня снова ломило колени и спину. И устали глаза от непрерывного напряжения. Иногда я косился по сторонам: до чего же было вокруг хорошо! В теплых струях парила нарядная траурница. Зяблик пел, словно полоскал горлышко звонкой водой. Шуршали, подсыхая, жухлые листья.
Больше уже невмочь, а змея и носа не кажет. Замлела спина, колени заржавели, вот встану — и заскрипят. Откидываюсь на пятки, опираюсь рукой — прямехонько на гадюку! Пока я не спускал глаз с норы, она тихонечко выползла из другой и устроилась у самой моей ноги! Забавная картинка со стороны: человек уткнулся носом в землю, а у ноги его пригрелась гадюка! Тоже неплохой кадр. Я успел-таки руку отдернуть, а голубая красавица снова укрылась в норе.
Это уже вызов. Караулить теперь ее бесполезно. Вряд ли она покажется снова. Но надо же снять голубую змею — порождение этого светлого острова на болоте! Я принялся ковырять норку кривым сучком. Земля оказалась рыжей, смесь глины и замусоренного песка. Нора раскапывалась легко, но ходы начали разветвляться, расползаясь в стороны и в глубину. Но я все копал, и от меня, как от гребущего петуха, во все стороны разлетался мусор. Но змеи не было.
И тут сквозь шорох летящих комков и листьев я снова услышал шипение! И увидел, как небесно-голубая змея уползала в соседнюю нору. Она опять выползла из мышиного лабиринта, устроилась на солнышке в стороне, а я, копаясь, закидал ее листьями и комками.
Никогда не встречал я больше такой голубой змеи. Но она есть, я же видел ее. Голубая, как небо, как вода, как голубые перья у сойки. Голубая, как незабудка.


20  м а я.
В феврале ворон в поднебесье журавлем прокричал. В марте сойка сарычом свистела, а сорока — скворцом. Так зимние птицы весенних звали: пора, мол, — весна!
Потом прилетели скворцы и давай голосить иволгами, кукушками, горихвостками, пеночками. Весенние скворцы летних птиц скликали. И те прилетели на их зов.


28  м а я.
Самчик мухоловки-пеструшки поет — значит, дупло нашел. Пора бы самке на песню лететь. Но как верить на слово этим пестрым безответственным франтам, если они так плохо разбираются в дуплах! Им бы только найти, а что потом в дупле этом придется птенцов растить — это их уж не касается. Вот так и есть: дупло занято, в нем уже пухляк поселился! А этот растяпа не проверил, а на весь лес поет.
И второй певун дупло не лучше нашел: в щели дует, леток такой, что дождик зальет. Третий вообще неизвестно что отыскал, одно название, что дупло. А на проверку завалюха дырявая.
Улетела пеструшка к четвертому певуну. Вот у кого дупло! Уютное, чистое, ни трещинки и ни щелки. А вид из него какой! И шумных соседей нет. С этим певуном и осталась. А те трое и до сих пор всё поют. Поют, а без толку.


30  м а я.
В гнезде дроздов-рябинников недалеко от дупла летяги вылупились птенцы. Раньше, когда я прятался в свое укрытие, они не очень-то волновались, обругают раз десять при подходе, да потом с дюжину раз по выходе. А сейчас оба зашлись от крика, тарахтели, как два взбесившихся коробка спичек. Проклятия сыпались на мою голову, как горох из мешка.
Я поскорее юркнул в укрытие и притих. Дроздиха скоро умолкла и улетела за червяками. А дрозд все неистовствовал!
За безопасность гнезда отвечал, наверное, он, и он старался вовсю. Он без конца выкрикивал свое настырное трр, трр, трр! По два-три «трр» за одну секунду! Как из автомата бил короткими очередями. Он засыпал меня своими «трр, трр». Он засыпал ими по маковки сосен весь ближний лес и соседнее моховое болото. Ничего уже больше было не слышно — одно бесконечное и вездесущее «трр», от которого начинаешь чесаться.
Прилетели на шум желтые плиски, покачали хвостами и улетели. Явился встревоженный дрозд-белобровик. Потрещал за компанию, пощелкал клювом, спел две-три песни от возбуждения, ничего не понял и улетел. А пулеметная трескотня не кончалась! Полные уши треска. Все тебя теперь стороной обойдут. Сиди, скучай да бей комаров...
Дроздиха и думать забыла, что я тут рядом сижу: приносит еду, старательно кормит птенцов, «горшки» за ними выносит. Время от времени меряет температуру в гнезде: сует между птенцами свой длинный клюв, словно градусник. И если птенцы остыли, садится их греть. А дрозд все орет! Хоть и давно Меня не видит, и должен бы уже забыть про меня или хотя бы понять, что я не враг ему.
Уж охрип бы, что ли! Куда там: все звонче кричит, все настырнее, тявкает, как въедливая комнатная собачонка. Склочник какой-то и горлодер, такого только затронь!
Ровно четыре часа я терпел пулеметный обстрел. Это, 14 400 секунд. Если всего по два «трр» в секунду — и то 28 800 «трр»!
А он бы и еще кричал, но с меня уже было довольно. Я по горло был сыт его «трр», у меня уши от них позакладывало.
Я вылез из засидки и пошагал домой. Так он в спину успел мне выкрикнуть еще раз четыреста! Не утерпел...


ЛЕТНИЕ РАДОСТИ

Настал день — и потерял лес свою весеннюю мягкость, свежесть, сияние и прозрачность. Загустели листья, отяжелели травы. Под деревьями сумрак, как зеленый настой.
На охрану лесных тайн поднялись полчища комаров. Теперь обитателям леса легче скрываться от чужих глаз.
У каждой птицы свой дом. У кого в дупле, у кого на дереве, а то и прямо на голой земле. В одном доме яйца еще, а в другом уже птенцы.
У зверушек — зверята: у белок — бельчата, у зайцев — зайчата, у барсуков — барсучата. А у ласок и горностаев не знаешь как и назвать: ласкята или горностайчата, что ли? Все непоседливые, любопытные, голодные. Вылезают из нор и дупел, выпрыгивают из гнезд.
Слышатся будто бы знакомые и будто бы незнакомые птичьи песни: у певунов полон рот гусеничек и мух — и птенцов кормить надо, и петь еще охота!
Мухоловки-пеструшки 560 раз принесли корм птенцам, работали без отдыха 19 часов, а тем все мало. Кукушонок уже проглотил 200 гусениц и просит еще, прямо трясется от жадности. Лисенок убежал из норы; заблудился, вымок, скулит. Тут и там крики тревоги: кто-то кому-то грозит, кто-то кого-то обидел. Сорока прогнала иволгу, иволга прогнала ворону, ворона прогнала сарыча.
Все в суете, тревоге, спешке, заботах. Забот полон рот. Горячая пора. Но скоро все малыши вырастут, все слабые окрепнут, все глупые — поумнеют. Лес хоть и не школа, а всех выучит.


8  и ю н я.
Пел в черемухах соловей. Без передышки пел, звонко и хлестко. Язычок его в широко разинутом клювике бился как колокольчик. Когда только успевает он есть и пить! Ведь песней одной сыт не будешь.
Свесил крылышки, запрокинул головку, острый клювик его щелкает, как ножницы в руках ловкого парикмахера. Щелкает и выщелкивает такие звонкие трели, что даже соседние листики вздрагивают, и теплый парок вырывается из разгоряченного горлышка.
...А на парок слетаются комары! Под тугое перо им носа не подточить, так зундят они над разинутым клювиком. Сами в рот так и просятся, прямо на язык сами липнут!
Щелкает соловей песни и... комаров. Два дела разом. И одно другому не помеха. А еще говорят, что соловья песни не кормят!..


«Если под крышей птицы живут — она не сгорит». Это поверье спасло жизнь тысячам птиц: голубям, воробьям, скворцам, ласточкам. «Разоришь гнездо аиста — аист дом подожжет». И аисты спокойно гнездились на крышах.
А вот «нетопырь залетел в дом — к беде», «сова не принесет добра», «сыч хозяина выживет» — и летели неповинные птичьи головы.
«Ворон каркает — к покойнику», «дятел в избе мох долбит — к покойнику», «сова близ дома кричит — к покойнику», «мухи зимой в избе — к покойнику», «сверчок по избе летает — к смерти», «соломина к куриному хвосту прилипла — к покойнику». Ох, не завидна судьба таких вещунов! А как спокойно живется тому, кто сулит нам спокойную жизнь. «Чайки плещутся — к хорошей погоде». Молодцы чайки!
А вот что надежнее — суеверие или закон? Трудно сказать. Никто до сих пор не трогает аистов или ласточек: не принято, не положено. А вот редкую птицу малого лебедя — и такой лебедь есть! — давным-давно взятую под охрану закона, бьют до сих пор. Рентгеном проверили: у двух третей отловленных лебедей была в теле дробь.


17  и ю н я.
Кукует кукушка, далеко ее слышно. Чтобы так громко кричать, надо, наверное, широко клюв разевать. Кукушку так и рисуют: чуть приспущенные крылья, чуть приподнятый хвост и широко разинутый клюв. И даже чучела в музеях так делают. Проверить трудно: кукушки почему-то всегда далеко кукуют.
Сегодня одна села рядом, и я наконец хорошо ее разглядел, когда она куковала. Все верно: и крылья чуть опустила, и хвост чуть задрала, и даже поводила им из стороны в сторону. А вот клюв — не разевала! Куковала с закрытым ртом. Лишь горло у нее вздувалось, да так, что даже перья топорщились.
Трудно поверить, что можно так громко кричать с закрытым ртом. Но, с другой стороны, попробуйте-ка с широко открытым ртом громко крикнуть «ку-ку». Ничего не получится. Чтобы «ку-ку» получилось, надо губы сжать и вытянуть трубочкой. Деревянной дудочкой, костяным рожком. Клювом кукушки...


20  и ю н я.
А в лесу-то жар-птица живет!
Шел сегодня по темному ельнику, закатное солнце било в глаза сквозь черный частокол еловых стволов и колючих еловых веток. Вот тут-то я ее и увидел! Села на черный сучок не птица, а яркое пламечко. Порхает с ветки на ветку, а крылышки и хохолок огненные, и вот-вот подожжет черный ельник.
Понимаю я, что это от встречного солнца, что не горят ее перья, а просто просвечивают, и птичка хорошо знакомая — синица хохлатая, а глазам не верится: жар-птица сказочная, живое пламя на огненных крыльях! И не из сказки сюда прилетела — а отсюда дорога ей прямо в сказку!


22  и ю н я.
До чего же хороши муравьиные куколки — как зефир! Так, наверное, в клюве и тают! Неплохи и голые зеленые гусенички. Птицы хорошо это знают и балуют своих птенцов вкусной и нежной едой.
Но синичке-гренадерке даже такая еда кажется грубой. Трясется над своими птенцами, придумывает, чем им еще угодить.
Птенцы всего с горошину, один рот да живот. Слепые еще: что ни сунь в рот — все бы пошло! Проглотили бы и куколку, и гусеничку и еще попросили. Так нет, не хочет обманывать. Соком кормит! Конечно, не виноградным, не вишневым, не земляничным. Даже не помидорным или морковным. Паучиным! Носит птенцам пауков и выдавливает их прямо в рот!
Растут птенцы не по дням, а по часам. Растут, хорошеют, толстеют. Да так, что перед вылетом становятся тяжелее родителей! Сок есть сок. Хоть и паучиный!..
Просыпайся, вставай! За окном уже петух прокричал, в саду зарянка запела. Пришел новый день. Бабочки из цветочных бокалов сладкий сок пьют. Муравей на листе тлиное стадо пасет. Паук серебряную сеть плетет. Что ни шаг — новая встреча.
Трясогузка кормит кукушонка, сидя у него на голове. Из дупла высокой осины выпрыгивают... утята! Кабан лежит на развороченном муравейнике, и муравьи поливают его целебным спиртом. Новости, новости, новости.
Но... комары!
Эти убийцы радости способны самый светлый день превратить в темную ночь. Вззз! — и прилепился за ухом. Вззз! — и опустился на шею. И ты с размаху бьешь сам себя!
Комариные неприятности портят жизнь. Все лето можно попусту промахать руками, отбиваясь от них. И вот отмахался, отбился, а ничего уже нет, лето прошло, ничего не успел. А виноваты — смешно сказать! — комары. Ничтожные мошки.


28  и ю н я.
Туч над лесом нет, а дождь шуршит! И листья мокрые и блестящие, и капельки с них скатываются в траву. Смотрю вверх, и на лицо мне падают капли.
Я вытер капли ладонью и ощутил на губах вкус... меда! Вытянул под дождь ладонь, лизнул, так и есть — мед! Шуршит в лесу медовый дождь, на траве роса медвяная. А небо чистое — ни облачка. И пчел не видно.
Смотрю растерянно по сторонам.
Тут и там опускаются на мокрые листья полосатые, как тигры, осы. А по травинкам ловко лазают шустрые муравьи. И муравьи и осы тоже слизывают медовые капли.
И тут понимаю, что дождинки медовые не с неба падают, а с листьев клена! Каждый кленовый лист как дождевое облачко, а весь клен — зеленая туча.
На изнанке листьев расселись зеленые тли, уткнули хоботки в жилки и сосут сладкий кленовый сок. Неисчислимые стада тлей! И все сосут. И время от времени каждая тля роняет сладкую капельку. Шумит сладкий дождь!
Раздолье сейчас в лесу сладкоежкам. Июнь для них — медовый месяц.


2  и ю л я.
Начинаю понимать разговоры птиц. И потому куда больше вижу. Птицы пронырливы, глазасты и часто замечают то, что от твоих глаз скрыто. Увидят, поднимут галдеж, а ты навостри ухо и не зевай.
Ласточки вдруг всполошились, возбужденно защебетали: так и есть — перепелятника гонят! Вороны упорно орут и орут на одном месте: подхожу, в елке затаилась сова-неясыть. Попробуй найди ее без вороньей помощи! Веснички-пеночки пищат тревожно, зависают, жужжа крылышками, над травой — гадюка к гнезду подбирается. Дятел зашелся криком. Это знакомо: снова белка оказалась вблизи дупла. Сороки перелетают понизу, поругиваются — не иначе лису провожают. Рябчики разлетелись со стрекотанием. Эти тебя увидели, взлетели и попрятались. Теперь к ним незаметно не подойдешь. Лучше слушай, не расскажут ли тебе птицы еще о ком-нибудь.


3  и ю л я.
Будь я коршун, я пролетел бы мимо и ничего не заметил. А будь лисицей, я сперва бы увязался за вальдшнепихой, которая притворилась подбитой, а потом, когда бы она отвела от выводка, уныло поплелся бы дальше.
Но я не коршун и не лисица. Меня этими птичьими приемчиками не проведешь. Я-то знаю: раз осторожная птица мечется на виду, — значит, тут ее птенцы затаились.
Но мало знать, — надо еще увидеть. Вот бы где пригодился мне зоркий глаз коршуна или чутьистый лисий нос! Вальдшнепы — цвета сухих листьев, пересыпанных старой хвоей. Перешагнешь и не заметишь. Дело чести высмотреть этаких невидимок. И лестно: лису и коршуна провели, а тебя не сумели.
Вот он, вальдшнепенок, — тот самый, буренький комочек листьев, посыпанных сухими хвоинками. Нашел-таки я его! И нет ему спасения, если я захочу.
Шаг, еще шаг...
Что-то с шумом метнулось над головой, я пригнулся, и... вальдшнепенок исчез! По сторонам другие малыши-невидимки, воздев крылышки, вскочили, разбежались и разлетелись. Что же произошло?
Вальдшнепиха села на птенца, словно оседлала затаившегося вальдшнепенка, потом, стиснув ножки, сжала его и подняла в воздух!
Вальдшнепенок тяжелый, несла его мать с трудом, казалось, летит неуклюжая птица с двумя носатыми головами. Шагов за тридцать спустились в траву и разбежались по сторонам.
Вот и я без добычи остался. Из-под носа ее унесли! Провели, как лисицу и коршуна. Хоть я и хитрее их.


4  и ю л я.
Птенцы в гнезде все, как один, ротозеи. Только мать корм принесет — сейчас же рты разинут! А подрастут, оперятся и станут «чиркунами»: сидят на краю гнезда и почирикивают: «Чирк! Чирк!» Потом «чиркуны» превращаются в «слетков» — вылетают из гнезд. Но слетки не все одинаковые. Одни по земле скачут — это «прыгуны» и «скачки»; другие уже подпархивают — это «порхунчики». Но все «прыгуны» и «порхунчики» непременно еще и «трясуны». Как увидят мать с кормом, так прямо и затрясутся, крылышками засучат и клювы разинут: «Мне, мне, мне!» Трясуны-ротозеи.


6  и ю л я.
В баню даже дикие звери ходят. И чаще других — кабаны, дикие свиньи. Баня у них простая: без жару, без пару, без мыла и даже без горячей воды. Просто лужа, а в луже вода болотная. Вместо мыльной пены — жижа, вместо мочалки — пучки травы и мха. Нас бы в такую «баню» и силой не затащить, а кабаны в нее так и лезут.
Ходят кабаны в баню совсем не затем, зачем ходим мы. Мы зачем в баню ходим? Мыться. А кабаны туда ходят... пачкаться! Мы грязь смываем с себя, а кабаны нарочно грязью вымазываются. И чем больше вымажутся — тем хрюкают веселей. И после бани они куда грязнее, чем до нее. Но рады-радешеньки! Уж теперь-то сквозь грязь никаким кусакам до них не добраться: ни комарам, ни мошке, ни слепням. А то беда. Летом щетина редкая, от кусак не спасает. Спасибо, что баня есть: выкатаются, вымажутся — и не почешутся!


7  и ю л я.
По лесу идешь — под ноги смотришь: лес не тротуар, можно и споткнуться. А можно под ногами и кое-что увидеть. Я вот ногу занес, а под ногой — ручей живой! Муравьиная дорога.
Вперед и назад торопятся по ней муравьи: вперед налегке — назад с добычей. Я посмотрел вдоль длинной тропы и увидел, что не меня одного она привлекла. Сидит у тропы лесной конек и хватает муравьев одного за другим!
Не везет в лесу муравьям: все их любят. Дрозды и зарянки, синицы и славки, сороки и сойки. А особенно — дятлы и вертишейки. Любят хватать и глотать. Вот и еще любитель — лесной конек.
Только вижу, это особый любитель: он не ест муравьев, а... грабит их! Отнимает у них гусеничек, жучишек и мух. А не отдают, так вместе с хозяином в рот. И муравьиная тропа перед ним — как длинный банкетный стол!


10  и ю л я.
Чего только не вытворяют лесные жители наедине! Кто в пыли купается, а кто в муравейнике порхается. А сегодня лягушонка видел — он в сыроежке купался! Нашел сыроежку с дождевой водой, заскочил на нее и сидит, словно в тазу.
Насиделся, остыл, обмылся — выполз на краешек «загорать». После водных процедур принимает воздушные ванны, дышит целебным воздухом. Даже завидно стало...


12  и ю л я.
Обыкновенный конек свил на земле второе гнездышко в это лето. Дело обычное. Сел высиживать во второй раз. И тут начались дела необычные! Сидит конек, а гнездо его кто-то снизу тихонечко... поднимает!
Конек сидит, терпит. Гнездо поднимается, поднимается и набок уже переворачивается! Не утерпел тут и терпеливый конек, вскочил в гнезде — и бегом! А гнездо уже на боку — и выкатились из него яички, как из лукошка.
И показался из-под гнезда... гриб! Толстоногий и толстолобый. По виду гриб-подосиновик, а по делам — подгнездовик...


ДЛЯ ЧЕГО УБИВАЮТ ПТИЦ


Убивают для изучения: опознать, вскрыть, измерить. Убивают на мясо — больших и маленьких. Маленькие — зарянки, жаворонки, дрозды — в некоторых местах, оказывается, идут для приготовления модных сезонных блюд. Ну а про больших тогда нечего и говорить.
Убивают для хвастовства, как тот старик, что в 80 лет убил глухаря. Убивают из любопытства: что за птичка так хорошо поет? А неужели у кукушки и в самом деле желудок в шерсти, как меховая рукавичка? А ну-ка проверим, такой ли длинный у зеленого дятла язык, как о нем пишут?
Убивают на чучело. Орел под потолком держит в когтях абажур. Филин на столе: в глаза вставлены лампочки. Козодой с широко разинутым ртом, приспособленным под пепельницу.
Ярких убивают на украшения: лазоревые перья сизоворонки над кармашком, струйчатые перья совы на шапочке, воротничок из атласной шкурки нырка.
Убивают ради трудной «спортивной» стрельбы. Надоели стендовые тарелочки, куда увлекательней по бекасам, дупелям или гаршнепам.
Убивают слишком доверчивых: не суйтесь, дурни, под выстрел, не лезьте нам на глаза! Убивают слишком осторожных: хоть они пугливые и осторожные, а я их перехитрил!
Убивают самых больших: цапель, журавлей, аистов — во какую угрохал! Убивают самых маленьких: крапивников, корольков, пеночек — хоть и маленькая, а попал!
Убивают незнакомых — для ознакомления. Вредных, чтоб не клевали то, что нам самим надо.
Убивают потому, что не смогли не убить. Налетела большая стая, зашумели крылья над головой: бах-бах-бах! — и посыпались.
Убивают от избытка патронов: патроны остались, не тащить же домой. Убивают для пристрелки ружья. И просто так убивают...
Скоро открытие охоты. Тысячи людей устремятся в леса убивать птиц. Каждый их выстрел станет для меня как удар: ведь убивают моих знакомых! И я ничего не могу поделать, я не могу защитить. И никому ничего не могу доказать. Выстрелы пинками выгоняют меня из леса. Но куда уйдешь от этих тупых ударов? Рушится стройный светлый мир леса, который мне открыли летяги. Уцелеют ли и они?


3  а в г у с т а.
Разговариваю с лягушкой. Лягушка говорит со мной «всем своим видом». Она сидит в солнечном пятне на краю лужи и блаженствует. Так блаженствуют на пляже курортники. Или тюлени на лежбище. Утки на берегу. Лежат, молчат, но весь вид их кричит, как сейчас им хорошо! И не нужен тут никакой переводчик, все понятно и без него. Молчаливый разговор кровной родни.
Есть такой всепланетный молчаливый язык: «друг», «враг», «хорошо», «плохо», «подойди», «не подходи». Я навел на лягушку тень, и лягушка молча сказала: «Плохо». Я пощекотал ее прутиком, и лягушка поежилась: «Не тронь!». Я стал тыкать прутиком в бок. «В-р-р-аг!» — сказала лягушка.
Все тут зависело от меня: не наведи я тень, не тычь палкой в бок, и лягушка сказала бы не «враг», а «друг». И сидели бы мы мирно на краю этого солнечного болотца, как соседи и земляки.
Деревья молчат, цветы и травы молчат, молчат бабочки, но обратись к ним, и они сразу откликнутся. Молча заговорят. И ты поймешь их без слов, как понимаешь очень близкого человека.
— Лютик ты едкий, куриная ты слепота, ну для чего ты цветешь?
И лютик ответит. И тебе станет стыдно за свой дурацкий вопрос.


10  а в г у с т а.
Он непременно появится, если случилось несчастье. Он знает места, где несчастья случаются чаще всего. У него на них какое-то сверхъестественное чутье!
Ночью выплескивались на берег тяжелые волны, выбрасывая на песок рыбу. Чуть свет он уже появился над берегом, и весь день скользила по песку его черная тень.
Мчатся по шоссе машины, давя неосторожных лягушек, мышей и змей — и черная тень его уже ползет по шоссе.
Где беда — там и он, черный коршун. На берегу, на шоссе, у проводов всегда есть добыча. Он знает, где надо искать. Он всегда появляется вовремя.
Он хватает малых и слабых, безошибочно узнает больных и калек и подбирает убитых.
Вот он снова тянет над лесом — большой, неуклюжий, трусливый. Темный вестник беды. Кому в этот раз его крылья закроют солнце?


16  а в г у с т а.
Что надо — не разглядишь, а что не надо — само в глаза лезет! Хорошие грибы попрятались, а поганые мухоморы нарочно выставились. Некого им бояться! Грибные комарики облетают, жуки обходят, слизни — не подползают! Мухомор есть мухомор. Ему не то что муху, ему и человека уморить недолго. Вот и торчит у всех на виду: люди не берут, звери не едят, птицы не клюют.
...И вижу расклеванный мухомор!
Поди дознайся: что за глупец? Все лето можно у гриба просидеть и никого не увидеть. Тут уж как повезет.
И повезло! Мелькнуло что-то пестрое, черно-белое. Выглядываю — сорока. Скок, скок к мухомору, отломила кусочек красной шляпки и... проглотила! Отравилась. Сорока-самоубийца!
А она как ни в чем не бывало взлетела на елку и стала трещать: меня заметила. Долго трещала на елке, да потом еще провожала, по лесу перелетая сзади, и ничего плохого с нею не произошло. Может, сорока лечилась? Ведь даже сильный яд в малой дозе может действовать как лекарство. Скорее всего так и есть. Не родилась еще на свете сорока, которой бы жизнь надоела. Не из той эта птица породы. Она скорей сама всем в лесу жизнь отравит.


20  а в г у с т а.
Спускался с дерева паучок на паутинке. Из себя паутинку выматывал и спускался, как по канату. Я зацепил пальцем паутинную ниточку и хотел поднять паучка к глазам, чтобы его рассмотреть. Да не тут-то было!
Тяну паутинку вверх, а паук из себя паутину выматывает и опускается вниз! Я быстрее тяну, он быстрее выматывает. Я уже двумя руками тяну, как рыболов леску из зимней лунки, а паучок все равно опускается вниз! Это все равно, что клубок поднимать за нитку. Или катушку. Крутится, вертится, а ни с места!
Эге, думаю, этак я его до конца размотаю — а за что? За то, что он комаров и мух ловит, которые мне мешают? Несправедливо.
Отпустил паука: пусть бежит. Интересно, осталось у него еще паутины, чтобы новую сеть сплести? Не до конца же я его размотал?

 

Продолжение книги "Осиновый невидимка"